В зазеркалье воды

Стелла с трудом оторвалась от чтения письма. Оно было последним в пачке и резко обрывалось, как будто Джесси прервалась на середине предложения и не имела возможности закончить его. Стелла забаррикадировалась в своем кабинете, чтобы выполнить кое-какую работу, прекрасно понимая, что если она увидит Джейми, то моментально отвлечется от других дел.

В картонной архивной коробке находились пачки писем, куча фотографий на дне и несколько разрозненных мелочей, таких, как потускневшая медаль на ветхой ленточке и корешок квитанции из химчистки в Ливингстоне, датированный 1962 годом.

Джейми забросил изучение дневниковых записей Джеймса Манро, сказав что-то о необходимости «быть ближе к дому». Стелла понимала, что эпизод со спасательным катером вернул его к мыслям о родителях, и надеялась, что он найдет что-нибудь утешительное. Когда произошла трагедия, ему еще не исполнилось двадцати лет и он учился в университете. Должно быть, это оказало на него сильнейшее влияние, поскольку в таком возрасте человек обычно считает, будто взрослые всегда знают, что они делают. Было логично, что возвращение в Манро-Хаус пробудило ранние воспоминания, но Стелла опасалась, что он не найдет там ничего хорошего для себя. Она хотела, чтобы он сосредоточился на более отдаленном прошлом, когда его предки были изобретателями и экспериментаторами, а все личные темы были слишком чуждыми и далекими для какого-либо эмоционального воздействия.

Стелла начала укладывать вещи обратно в коробку. Сначала она положила дневник на фотографии, но потом, поскольку текущие дела были закончены, снова достала его и начала перелистывать. Джейми был прав: сплошные числа и графики. На титульном листе стояло имя Джеймса Манро и красовалась извилистая подпись, повторенная несколько раз, как будто он заучивал написание.

Обложка обветшала от времени, и несколько страниц отклеилось от корешка. Стелла вынула и тщательно разгладила их, а потом постаралась аккуратно заправить обратно. При этом она увидела, что одна страница отличается от других по цвету и толщине бумаги. Это было очередное письмо:

«Мэри,

сейчас я очень слаба, и от света у меня болят глаза. Мне не хватает воздуха, и я едва могу припомнить ту маленькую девочку, которая собирала чернику вместе с тобой. Я знаю, что у меня был ребенок, потому что мой живот больше не тугой и распухший, как раньше. Я ощущаю утрату как опустевшую комнату, которая когда-то была теплой и любимой, а теперь стоит холодная и заброшенная. Думаю, у меня была девочка. Мистер Локхарт не говорит со мной о ребенке. Он вообще не разговаривает со мной. Я знаю, что это письмо не будет отправлено и ты не прочитаешь его. Он сам прочитает его. А потом он накроет мое лицо влажной тканью и будет держать, пока я не засну. Может быть, на этот раз я засну и не проснусь. Я плыву глубоко под водой и не вижу поверхность. Я не могу подняться наверх».

Почерк был таким мелким, что с трудом поддавался прочтению. Джесси заполнила все свободное место на бумаге, как будто у нее больше не было писчей бумаги или она чувствовала, что это ее последнее письмо.