Вандалы — оклеветанный народ

На шестой год царствования Гунтамунда остготы во главе с Теодорихом, не только с согласия, но и прямо-таки «по наводке» императора Восточного Рима (даровавшего владыке остготов титул патриция), вторглись в Италию, покоренную различными германскими племенами во главе с гунноскиром Одоакром (тоже получившим в свое время титул патриция от восточноримского императора и управлявшим Италией от его имени). «Римский патриций» — остгот Теодорих — разбил другого «римского патриция» — гунноскира Одоакра (несмотря на то, что сенат Ветхого Рима присягнул тому в верности, как императорскому наместнику). В жизни Италии началась новая эпоха. Хотя Теодорих Остготский (названный впоследствии Великим) был формально «всего лишь» восточноримским полководцем (военным магистром), он самовольно убил доверившегося ему царя Италии Одоакра (при совершенно безобразных обстоятельствах), расправившись и с его близкими, но превратившись, тем не менее, невзирая на это вероломное убийство, со временем, в идола Запада и войдя в германский средневековый эпос в героическом образе «рыцаря без страха и упрека» — Дитриха Бернского («Берном» германцы называли итальянский город Верону, под стенами которой произошло крупнейшее сражение между Теодорихом и Одоакром).

После этой кровавой разборки между двумя «римскими патрициями», гунноскиром и остготом, на земле «римской» Италии, два энергичных полководца и правителя — франк Хлодвиг из рода Меровингов и остгот Теодорих из рода Амалов — стали все сильнее суживать вандальскому царю свободу маневра. Гунтамунд попытался ее расширить, наладив, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, как внешне-, так и внутриполитическим, связи с православными, надеясь добиться их полной нормализации. Но у него это — увы! — никак не получалось. А ведь если бы ему удалось добиться примирения между арианами и православными, он, хоть и не получил бы в их лице хороших воинов, которых мог бы использовать для охраны границ от мавританских набегов, в качестве военных поселенцев или «казаков», зато смог бы стабилизировать прошедший на протяжении жизни многих поколений испытание на прочность фундамент всего царства — церковное управление, сплоченность епископов, единство общин. Мавры, еще не обращенные в ислам, в общем и целом, неплохо относились к православным (если не конвоировали последних, по велению вандальского царя, в места «спецпоселения» — в таких случаях не обходилось без эксцессов, «так ведь служба!»). Из биографии епископа Фульгенция-Фульгентия, жившего в правление вандальских царей Гунтамунда и Тразамунда, известно, однако, что не «свои», «царские», а «дикие» мавры не проявляли враждебности к православным, сосланным арианскими царями в самые глухие места их державы. Данным обстоятельством и собирался воспользоваться Гунтамунд. Он стремился «закопать топор войны», вернуть уважаемых пастырей православной паствы на их епископские кафедры в вандальских городах и. успокоив внутриполитическую жизнь своих провинций, путем примирения религиозных толков, не боясь удара в спину от «внутренних врагов», целиком отдаться борьбе за Сицилию, разделенную, со времен Гейзериха и Одоакра, между вандальским и италийским царствами (возможно, это было завещано ему его воинственным отцом). Сейчас, «задним числом», можно сказать: лучше бы он этого не делал…

Сын Гензона, по меньшей мере, необдуманно (а вообще-то — неразумно) поднявший меч на остготскую Италию, тем самым явно изменил политике, проводимой его предшественником. Видно, он слишком часто смотрел на море. А что можно увидеть, глядя на Внутреннее море со стен Карфагена? Омываемый волнами благодатный, так и манящий к себе, остров Сицилию, лежащий посреди Средиземного моря, как бы делящий этот «мировой океан» античной эпохи на две половины, господствуя над обеими, и одинаково ценный для обитателей островов и берегов обеих его половин.