Варенье из падалицы

– А трехгорбые верблюды бывают?

– Разве если мичуринские.

Уж за полтинник, матерый, но видно по лицу, как ему трудно было учиться в детстве.

Кошка – она сама себе муфточка.

Под кровать он на ночь кладет лопату. На случай, если приснится себе землекопом.

В ночной роще блеет какая-то птица. Точно там на ветке сидит коза.

Липа наполовину облетела, и впечатление, что на ней сидит и трепещет крылышками стая канареек.

В старом осеннем парке было что-то порочное. В смысле – барочное.

У ограды стоял увешанный желтыми перчатками клен.

Утка клюнула свое отражение в пруду и поплыла по гладкой воде дальше.

Дни стояли такие тихоструйные, такие тиховейные…

Выпив, старый писатель обнял осеннюю березу и запричитал:

– Ох, облетели мы с тобой! До последнего листика облетели…

Самая обыкновенная волшебная веревка, с одним концом.

Соседский кот понюхал пустую миску и ушел, громко жалуясь.

– Нет, он не роман пишет. Затворился и размышляет об одноруких. Каково им шнурки завязывать…

За поворотом вынырнул из темноты стеклянный павильончик, до того ярко освещенный, словно там торгуют светом.

Прогноз: «Погода хорошая. Ощущается как плохая».

Затеяли тут реконструкцию города с заменой всего асфальта на плитку. Потом ее, наверное, поменяют на мозаику. И получится Помпея.

Она над ним тогда показательный процесс устроила. Дала десять лет без права переписки.

Серьезная баба. Из тех, что еще в детстве задумывались об электрификации мужчин.

– Я просто чихнул. Я не звал на помощь.

День был такой серенький, немаркий…

Семейную ссору они принесли с собою в парк и теперь стояли на берегу пруда, громко переругиваясь. А подплывшие утки выбирали из воды нападавшие туда обидные слова, оказавшиеся на поверку несъедобным сором.

– Да что бы я без тебя делал…

– Как что? Сосиски бы варил. И ел.

В арке проходного двора, покуривая, стояли какие-то с растерянными лицами, точно поджидают Годо.

У нас в Москве даже улицы подметают люди со знанием иностранного языка. Чаще всего киргизского.

Луну, видно, в реставрацию отволокли, такая была обшарпанная. Вот ее и нету.

– Он прихрамывает?

– Да нет, просто ковыляет.

На даче маэстро камин растапливали нотами. А огород охраняло пугало в старом концертном фраке, кажется даже еще и грозило обломком дирижерской палочки.

– Записался к врачу-эректологу…

Прочел в бакалее упаковку и рот раскрыл: «многоразовая каша». Потом уже разглядел, что «многозерновая»…

Редактор, сжимая в руке очешник, как револьвер, вынес рукописи приговор…

Ну и как она в таких солдатских шнурованных башмаках на толстенной подошве найдет свое женское счастье?

Поговорила на ночь со смартфоном и погасила свет.

К старости начинаешь разбираться в своем устройстве не хуже, чем на уроке анатомии.

– По ночам у меня до того тонкий слух, что слышу, как ток бежит по проводам.

Потерял вкус к женщинам, к музыке, к селедке под шубой – и умер.

То грустное время года, когда летние кроны деревьев уже сложены в бурые кучи сухой листвы и только ждут, что их укроет снег.

На завтра обещали заморозки, залетевшая в фортку муха просит политического убежища.

Дерево разобрали на кругляки, а потом и на поленья.

– Все женятся на худеньких, а живут потом с пухленькими. И ничего.

– Она ему бульоны варит. А то и супы посодержательнее.

До того добрый был, заботливый. Бывало, увидит, ворона по карнизу идет, и кричит ей, задрав голову: «Осторожно!»

«Ни свет ни заря» – это и есть позднее ноябрьское утро.

Такое гнусное время года, даже часы не тикают, а скрипят: скрып-скрып…

В самом начале зимы, когда барышни прогуливают по бульвару свои новенькие шубки…

– Ну, секс у нас с ним такой… политкорректный.

Такой был хлопотун, вечно занят, что помереть некогда! Вот и дожил до девяноста четырех.

Перечитываю томик «Русская эпитафия». Готовлюсь.

Повалил пухлый снег, и по сторонам улицы побрели обращенные в апостолов сутулые фонари.

Понять жизнь нельзя, она постигается зубрежкой.

Самый безмятежный человек, какого я видел в жизни, сидел у кирпичной стены за уличным столиком в испанской забегаловке, куда мы с женой зашли поесть сардин. Кроме него и нас, там вообще никого не было. Только время от времени мимо проходили праздные люди, и он ими любовался. Седой такой худощавый старик моих теперешних лет, в белой холщовой рубахе. Вышел из дому часу эдак в пятом, когда начала спадать жара, посидеть и полюбоваться жизнью. Прихлебывая херес из граненого бокала, уже второго, первый стоял пустой. И время от времени закусывая впечатления соленой оливкой.

Быть может, бессмертие означает только, что Он будет о тебе помнить.

А во рту такой разброд и шатание…

Показалось, у них на серванте огнетушитель стоит. А это китайская ваза резного лака, драгоценная.

– Такая скука, даже устать не от чего!

В переулок завернула метель, точно стаю белых собак выпустили.

Вода бормотала в батареях, как, бывало, бормочет невыключенное радио у соседей.

Зимними ночами фикус в кадке капает листьями на паркет, точно из рук у него выпадают карты.

Глянул на термометр – а от ледникового периода нас отделяет всего один градус!

Впору уже писать «Повести временных зим…»