Варенье из падалицы

Под утро приснилось, что по квартире грохочет поезд. Проснулся, и правда в гостиной стучит по рельсам состав. Лишь на другой миг догадался, что это тикают в тишине часы на буфете.

А в проходном дворе у них березка растет. Будто ушла из рощи и заблудилась в городе.

Маленький желтый экскаватор ловко сложил свою клешню в углубление за спиной, как складывается младенец в чреве матери, и уехал.

Мозолистые колени праведников.

Гюрза Васильевна, секретарь директора.

– Ну ты, шпиндель!

– Как вы смеете обзывать меня евреем?!

Писатель Иванов-Рабинович.

На письменном столе, поражая своей неуместностью, лежал спелый помидор.

Если вдуматься, железная дорога вся состоит из металлического лязга и запаха древесного угля.

Из служебной комнаты к нам вышла менеджерица.

Услышав отрывок из любой серьезной музыки, он спрашивал:

– Это танец маленьких лебедей?

Всю жизнь, как в выгребной яме, просидел в политике, а теперь своими оговененными руками взялся за мемуары.

И тогда Господь напустил на землю мрак и похолодание.

Голубь ходит по мокрому асфальту и размышляет о дожде.

Такой, знаете, короткий осенний день, когда вечера вовсе не бывает, а сразу наступает ночь.

По запятнанной фонарным светом аллее промчались две собаки, светлая и темная, оказавшаяся тенью первой.

В ноябре деревья стоят раздетые и страшно мерзнут.

В тот день Господь с утра создавал морских обитателей, и руки у Него немного пахли рыбой.

На необитаемый остров он захватил единственное чтение: дореволюционное меню ресторана «Славянский базар».

Ох, эти европейские вафли, похожие на сладенький картон.

Маленький парк украшает статуя Афины, изваянная не в античную, а уже в куртуазную эпоху. Воительница смахивает на маркитантку. С блудливой улыбочкой, с упертой в выпяченное бедро рукой и кокетливо выставленной ножкой в приспущенном мраморном чулке.

Даже шлем на голове похож на гнутую шляпку модницы.

Прислуга у бассейна в белых рубахах и преузких штанах казалась облачена в исподнее. Один катил вдоль бортика двухколесную тележку с бетонным блином от пляжного зонтика, с торчащим, как пулемет «максим», штырем. Ну вылитый Чапай.

Мрамором уст улыбнулась безрукая дева.

Ей подмигнул постоялец, бегущий на ланч.

Приметил было еще скульптуру у стены, но вздел очки и обнаружил там махровый белый халат на вешалке.

Под дождем разноцветный парк расплылся, будто написан акварельными красками.

В старые времена, отправляясь в путешествие, человек выпадал из привычной жизни – та досягала его разве письмами, одним в неделю или двумя. Теперь от нее не деться.

Поддерживая незамысловатый разговор за утренним кофе, наши друзья поминутно косят глазами на светящийся экранчик: нет ли новостей. И то же со всеми вокруг.

В потемневшем небе застучали незвонкие католические колокола.

Сборы перед отъездом из гостиницы напоминают в миниатюре уход из жизни.

В ней ведь тоже поначалу радостно обустраиваешься, раскладываешь по полкам любимые вещи, книги, развешиваешь в шкафах привычки, обзаводишься излюбленными местами и знакомствами. А потом все разом убрано, упаковано, голо, и ты грузишься в такси до аэропорта. В смысле – в похоронный автобус.

Помню, помню. Школьный портфель сменила студенческая папочка. И за неубранным столом поют под гитару, разевая рты.

Раньше, чтобы почувствовать себя мужчиной, ему нужна была женщина. Теперь довольно и стейка средней прожарки.

У него ожирение совести. Но с этим живут.

– А девушка с ним, ну прямо конфетка.

– Такая хорошенькая?

– В блескучее платье завернута, как в фантик.

На горячее подали каких-то изысканных запеченных птичек. Судя по размеру, певчих.

По ночной мокрой улице внизу ползли автомобильчики, каждый с рыжей бородкой света впереди. Как у молодых голландцев на старых цеховых портретах.

У него глаз как ватерпас: бесцветный, и пузырек туда-сюда бегает.

За прилавком стояла тетка мясо-молочной породы в фартуке.

Такой, знаете, пунктуальный человек. В тот день, когда повесился, не забыл принять таблетки.

История про улитку, которая решила уйти из дома.

И явишься к Господу, как Швейк перед жандармом: в карманах только спички, табак и трубка.

С покойника какой спрос…

Дирижер сделал руками движение, как женщина, вешающая белье, – и музыка заколыхалась простыней на невидимой веревке.

Куда ни глянешь – на всем копирайт Господа…

Забрел на участок кладбища, уставленный тонкими гранитными плитами навроде черных раскрытых ноутбуков.

Между вами и мною – целое небо…

У редактора было такое сладкое выражение лица, что диабетикам лучше не заходить.

Принялся было считать слонов, но бросил и стал считать своих баб, начиная со старшей сестры приятеля, давшей ему в сарайчике для спортинвентаря в последнее школьное лето. Ну и так далее. И уснул, едва добравшись до первой жены.

Принесла из магазина кур, умерших от переохлаждения.

А потом углубился в одну молоденькую поэтессу и выпал из круга общения.

Вот надену новые ботинки и уйду куда глаза глядят!

– А что она тебе по поводу секса сказала?

– Сказала: отъебись!

Эх, батенька, с такими-то зубами поневоле вегетарианцем заделаешься. Перейдешь на макароны и топинамбуры…