Варенье из падалицы

Такая холодрыга в доме – бабу не разденешь.

И оказался на необитаемом острове. Без жены, без детей и без сигарет.

В жизни он попробовал все, что дается человеку, от подросткового онанизма до симфонической музыки. И остановился на зимней рыбалке.

Актер Табуреткин в роли Гамлета.

Левую сторону улицы составляли сплошь банки и косметические салоны, правую – аптеки и магазины здорового питания. Да еще две стоматологические клиники. Интересная у них тут жизнь.

– В 90-е многие приятели в Новый Свет эмигрировали. А теперь уже и оставшиеся – на тот…

Мозолистые крылья ангела.

– Приходил тут один. Вроде ангел: высокий, смуглый, с крыльями. Только крылья какие-то синтетические, как у защитника природы. Пригляделась, а из-под брюк – копыта!

– А потом пили чай с этими… с гангренами.

– Да с меренгами вы пили!

– Ну да, с мигренями, я и говорю.

В длинной кожаной крылатке, в широкополой шляпе, с кудрями по плечам – ну просто Филипп Киркоров, а не менеджер среднего звена.

Глазная клиника «Гомер».

Прикрыл глаза и увидел, как из розенталевой «Грамматики» вереницей, точно муравьи, потекли на соседнюю полку запятые и точки, забираясь там в томики стихов, напечатанных на современный манер, без знаков препинания.

И послал ей нотариально заверенный букет гвоздичек.

Таблетки эти надлежало пить по какой-то сложной схеме – по двунадесятым праздникам или что-то в этом роде.

– И сделался такой, знаете, закоренелый дедушка. Внучку в музыкальную школу водит.

Господь перебирает души, бормоча: «Просрочена… просрочена… просрочена…» – и бросает в мусорный бак.

Дирижер растопыренной рукой утихомирил оркестр и кончиком указки раздавал музыку тому-другому инструменту, точно кормил голубей.

Между гостями топтался дипломатический старичок, принаряженный по последней моде 80-х годов минувшего века.

– От оперы у меня в ушах звенит.

Общественный совет возглавлял старый железнодорожный рабочий Никита Семафорович Узкоколейкин.

Думал, за гробом его встретят ангелы. А там одни скелеты лыбятся.

У поэтесс свои проблемы. Одна пыталась в суд подать на свою лирическую героиню, до того распущенно та себя вела.

А чин у него, думаю, такой: коллежский модератор.

– Глянул себе на ноги и подивился: ноги-то не мои! Забыл, что купил вчерась новые штиблеты.

Если верить музеям, древние люди ели из черепков.

Служил привратником в ресторане и восемь часов в день смотрел через стеклянные двери на угол улицы со светофором. Теперь на пенсии вспоминает прожитую жизнь.

На асфальте блестела совсем маленькая лужа, и в ней отразилось: «астроном».

Простуженная секретарша без конца хлюпала носом и сдавленно чихала в платок, а из коридора казалось, что в приемной рыдает женщина.

Еврей, но похож на азербайджанца.

– А из гостей к ним ходят только уборщица да медсестра…

Звук такой, словно в костеле орган продувают.

Стройка замерла, на развороченном песке остался лишь экскаватор с протянутой рукой.

Что вам поганки, то китайцу деликатес.

Такую гладкую да покладистую бабу себе завел, вроде резиновой…

И пригласил к столу:

– Пожалуйте откушать пищи!

Особенно он почитал Колумба, за то что привез из Америки картошку, табак и джинсы.

Объявили призыв праведников. У лестницы на небо целая россыпь разнообразной обуви, как шлёпок перед входом в бассейн.

Вот лягу на диван, погашу свет, закрою глаза и буду слушать, как ходит под землей метро.

И молилась о муже-летчике: «Иже еси на небеси…»

А утконос – это медбрат в доме престарелых?

Александр Сергеевич Грибоедов прогулялся не спеша по Чистым прудам, раскланялся со знакомой дамой, втянул голову в плечи, когда грянул на бульваре рок-музыкант, и собрался уже войти в метро – тут-то его и отлили в бронзе.

Девчонка у ларька с мороженым засмеялась, да так певуче, будто по-итальянски.

На каменной лестнице в метро валялось большущее алое перо – я даже вообразить не могу такую птицу. В смысле шляпку.

– Я тебя люблю!

– Что? Тут плохо слышно!..

– По буквам: Лена, Юля, Броня, Люба, Юнна…

Будущее стихотворение угадывалось по обрывку строки и нескольким словам откуда-то из середины. Так во тьме осязаешь принявшую тебя женщину и мысленно видишь ее всю.

Часам надоело бить, и теперь в поздние часы, в десять или в двенадцать, они ограничиваются тремя-четырьмя ударами. А то и вовсе бумкнут разок – и молчок. Но время от времени исполняют и всю программу, чтобы не звали мастера.

…и почувствовал себя будто в темном кинозале, где ничего не показывают, только горят вдали зеленые таблички «Выход».

Герои уже устали любить и ссориться, а романист все пишет и пишет их историю, ломая карандаши…

Вот раскачают тебя и бросят… в оркестровую яму! А там играют увертюру.

В Каире, помнится, торговал в ювелирной лавке один престарый еврей, застрявший там еще со времен Исхода. Замешкался тогда, вытаскивая камешки из тайников, а все ушли через Чермное море. Мы у него купили бусы.

Такая длинная, что ей разве в феминистки…

Голиаф откинулся на подушке, вздохнул и закурил – а голая его подружка отправилась из спальни в ванную, помахивая кружевными трусиками, как Давид пращой.