Василий Шукшин. Земной праведник

В «Аленке», незадавшемся последнем фильме некогда знаменитого Бориса Барнета, он, кажется, единственный, кто верен жизненной правде. Героев картины, нескольких целинников, едущих в районный центр, объединяет забота о маленькой Аленке, порученной их попечению. По дороге каждый из путешественников рассказывает свою историю – такое новеллистическое построение позволяет Шукшину как бы вырваться из умозрительной сюжетный схемы (у семи нянек, как известно, дитя без глазу – не очень-то верится в коллективное попечение) и создать убедительный образ в «коротком метре». Получился как бы фильм в фильме – не про сердитого дядю, расположенного на поверку к добру и даже нежности, как это было в сценарии, варьирующем тему фильма «Мы – двое мужчин», а про человеческую беду тракториста Степана Ревуна. Беда эта – именно в его душевной грубости, неразвитости и необразованности, которые на этот раз Шукшин даже не пытается смягчить. И ведь хороший в сущности человек, этот Степан – цельный, работящий, верный в любви, а вот потерял и веру в жизнь, и любовь в силу примитивности своих духовных запросов. Самое печальное в истории Степана, от которого ушла любимая жена – а рассказывает он об этом с искренним отчаянием – это, что он так и не понял, в чем провинился пред своей красавицей. От работы не бегал, не курил и не пил, и зарплату отдавал всю до копеечки, и разным прихотям потакал, а что пальнул из двустволки, по дурацкой картинке, повешенной женой в целинной времянке – так это от возмущения изображенным непотребством – нечего рисовать людей голяком. Когда же оказалось, что это вовсе не люди, а боги, он вообще «закачался». И желая показать, что ему тоже не чуждо эстетическое чувство, водрузил на место рубенсовской репродукции гигантского кота, нарисованного серебрянкой на черном фоне и заключенного вместе с двумя алыми цветками в багетовую рамку. По замыслу режиссера рассказ Степана, сопровождаемый зрительным рядом, должен был производить трагикомический эффект. Конечно, Шукшин оценил возможность передать характерность через юмор, но, предоставляя зрителю возможность посмеяться над Степаном с его серебряным котом, он с огромной серьезностью дал почувствовать твердолобость и непрошибаемость этого «простого парня» с излюбленной его присказкой: «Не уважаю я это!..». «Не уважаю» – значит не приемлю и точка. Такому вот Степану бесполезно объяснять его неправоту: он будет стоять на своем даже вопреки очевидному. И требовать при этом к себе уважения и сочувствия. Именно потому, что он – «простой парень». А значит – соль земли. Конечно, Степан не смог бы это так кратко и емко выразить. Но живет в нем чувство собственной самоценности, с ног на голову перевернутая «классовая гордость»: рабочий – значит гегемон. Шукшин хорошо различал всякое проявление социального чванства и ненавидел его.

Это самое чванство он зло отобразил потом, сыграв маленькую, но емкую роль бригадира Кравченко в фильме М. Осепьяна «Три дня Виктора Чернышева». Язык не поворачивается назвать эту роль эпизодической – за считанные минуты актер создает выразительнейший социальный портрет нового «гегемона». Бригадир Кравченко вызван на товарищеский суд: он грязно обругал чертежницу, запоровшую чертеж, а когда девушка в ответ дала ему пощечину, скрутил ей руки и отхлестал грязной ветошью по лицу. Проступок омерзительный и, кажется, стоять бы теперь Кравченко, не поднимая глаз, повесив голову. Но не тут-то было. Он и не думает повиниться – напротив, идет в наступление: прошли, мол, те времена, когда на рабочего человека можно поднимать руку. Он злобно ораторствует, ошеломляя своей «классовой» ненавистью к «противнику» – а всего-то перед ним бедная девчонка, которая позволяет себе ходить на работу с маникюром. Его искренность не оставляет сомнения – но кто же, кто его истинный обидчик? Шукшин играет всерьез – ни тени шаржа нет в его исполнении. До черноты темнеют его глаза, до судорог дергаются губы: да, трудную жизнь, видать, прожил Кравченко, много вынес обид и унижений, пока испытывали его «в деле» – на словах-то он был «гегемоном», «солью земли», «рабочей косточкой». Слова сильно расходились с действительностью – от того и превратился он в такой сгусток злобы. А за этой злобой – печаль и усталость: они прямо-таки наваливаются на шукшинского героя, как только он, «отлив себе пулю» – эту самую гневную речугу – садится на место.