Великая княгиня Владимирская Мария. Загадка погребения в Княгинином монастыре

Так, М.С. Гладкая отметила, что «трактовка рельефной композиции северо-восточной закомары как изображения князя Всеволода с сыновьями вызывает сомнения» уже хотя бы тем, что православный муж-средовек изображен безбородым и безусым[99], и более убедительными считала альтернативные гипотезы.

Согласно одной из них, в образе мужа на троне явлен отнюдь не Всеволод Большое Гнездо: «Всеволода, как младшего из Мономаховичей, надо видеть в юном отроке, посаженном на колени, тем самым возвышенном перед старшими братьями и представленном потенциальным престолонаследником. В тронном же муже, таким образом, следует видеть Андрея Боголюбского»[100]. Почему без бороды и усов изваян далеко не юный Андрей, человек, бесспорно, благочестивый, гипотеза не объясняет. Также полагали, что «древнерусская традиция отождествляла Всеволода с ветхозаветным праведным правителем Давидом»[101], и «в отроке, сидящем на коленях представителя благословенного рода, следует видеть юного Давида и иносказательно намек на юного князя Всеволода»[102]. Тем самым спор о том, кто же изображен на северном фасаде храма, окончательно зашел в тупик.

Вскоре появилась новая датировка возведения Дмитриевского собора. Т.П. Тимофеева выяснила, что «год постройки Дмитриевского собора указан в Летописце владимирского Успенского собора (известен в составе сборников XVII–XVIII вв., хранившихся в соборе): „В лето 6699-е [1191] великий князь Димитрии Всеволод постави на своем дворе церковь камену во имя великомученика Димитрия и верх ея позлати“[103]. Поэтому дата 1191 г. представляется более вероятной, причем употребление летописцем владимирского собора слова „постави“ говорит не о закладке, а об окончании строительства, т. е. Дмитриевский собор мог быть заложен не позднее 1187/88 г.[104]».

Правда, при этом исследовательница не пояснила, что послужило основанием для выбора даты закладки храма «не позднее 1187/88 г.». При этом она игнорировала существующий до сих пор обычай, что храм заканчивается строительством с окончанием устройства в нем иконостаса и следующим за этим освящением. В нашем случае речь должна идти об отмеченном Лаврентьевской летописью принесении и постановке в соборе 10 января 1197 г. византийской иконы великомученика Димитрия[105].

Все это заставляет обратиться непосредственно к тексту Летописца владимирского Успенского собора, на который указала Т.П. Тимофеева. В нем читаем: «В лето 6699-е (1190/91) заложи князь великий Димитрий Всеволод церковь камену в Володимере, Рожество Пресвятыя Богородицы, августа в 22 день. И в лето 6705-го (1196) октября в 27 день та церковь освящена бысть. В лето 6699-е (1190/91) великий князь Димитрии Всеволод постави на своемъ дворе церковь камену во имя великомученика Димитрия, и верх ея позлати. [В] лето 6705-го (1197) генваря в 10 день принесена бысть доска из Селуня святого мученика Димитрия з гроба»[106].

Значит ли это, что права Т.П. Тимофеева? К сожалению, строя свои рассуждения, она не обратила внимания на одно обстоятельство. Летописец владимирского Успенского собора был напечатан А.А. Шиловым по двум рукописям. Первая датируется последней четвертью XVII в. и принадлежит Академии наук. Вторая представляет рукопись 1771 г., принадлежавшую Археографической комиссии. В основу публикации как более ранний был взят Академический список, а из Комиссионного в постраничных примечаниях подведены варианты.

В Комиссионном списке в известии о строительстве Дмитриевского собора вместо даты «В лето 6699-е» стоит: «Того же лета», а в известии о принесении «гробной доски» значится: «Тое ж зимыи»[107]. С учетом более раннего известия об освящении церкви Рождества Богородицы становится понятным, что Дмитриевский собор был построен очень быстро (судя по всему, за один строительный сезон) и закончен к январю 1197 г., когда в него была принесена икона. Тем самым подтверждается правота известия Лаврентьевской летописи, не фиксирующей упоминания собора при пожаре 1193 г.

Строительство Дмитриевского собора, несомненно, потребовало от Всеволода Большое Гнездо серьезных финансовых затрат. Что же подвигло князя на подобную трату денег? Ответ находим в некрологе Всеволода, помещенном в Лаврентьевской летописи под 1212 г. Из него выясняется, что вместе с «гробной доской» в соборе был установлен серебряный чеканный ковчежец, в котором хранилась «сорочка» – частица одежды, пропитанная кровью святого мученика. Считалось, что она непрестанно источает миро на здравие немощным. Об этом говорилось так: «Созда церковь прекрасну на дворе своем святаго мученика Дмитрия, и украси ю дивно иконами и писаньем, и принес доску гробную из Селуня святаго мученика Дмитрия, мюро непрестанно точащию на здравье немощным, в той церкви постави, и сорочку того мученика ту же положи»[108].