Великая княгиня Владимирская Мария. Загадка погребения в Княгинином монастыре

Однако версия М.В. Щепкиной о принадлежности Марии суздальского змеевика не выдержала проверки временем, хотя ее в свое время поддержали несколько специалистов[164]. В 1998 г. вышла статья А.А. Гиппиуса и А.А. Зализняка, в которой на основе анализа надписей на нем они опровергли эту гипотезу. По их мнению, можно говорить о происхождении змеевика из Юго-Западной Руси, а сам он относится к XII в. или, шире, к домонгольскому времени. Наиболее вероятное время его создания – вторая четверть – середина XII в., т. е. эпоха несколько более ранняя, чем время жизни Марии. В надписях на змеевике упоминаются следующие лица: 1) Мария – жена или вдова Моислава; 2) Христина – дочь Моислава и Марии; Георгий – скорее всего, муж Христины. Данная интерпретация вынуждает оставить, несмотря на всю ее привлекательность, гипотезу о принадлежности змеевика Марии Шварновне и заставляет вернуться к мнению, высказанному еще в 1928 г. академиком Н.П. Лихачевым: «Памятник этот, по всей вероятности, принадлежит княжеской семье домонгольского времени, но что это за семья, останется, может быть, навсегда неизвестным»[165].

Окончательно развеять миф о принадлежности суздальского змеевика Марии помогает анализ изображения на нем «семи спящих отроков эфесских». Легенда о семи юношах-христианах из Эфеса, укрывшихся в пещере от гонений императора-язычника Деция (249–251), чудесно уснувши в ней и пробужденных через 300 лет при торжестве христианства, известна с V–VI вв. Варианты легенды были распространены и в мусульманском мире.

На суздальском змеевике одна из фигур эфесских юношей изображена в центре, одна сверху, одна снизу и по две фигуры по бокам. Изображения семи спящих отроков считались оберегающими от различных бед, подстерегающих человека во сне[166]. Вероятно, с ними связывались представления об охранительной силе сна или о спасительной силе божества, навевавшего сон.

По весьма обоснованному мнению А.В. Бисеровой и А.Г. Лапшина, суздальский змеевик использовался его хозяином в медицинских целях. Они предположили, что у него могла быть истерия или истерические припадки, сопровождавшиеся потерей человеком контроля над своими движениями, ощущением боли в области сердца, нехваткой воздуха, тахикардией (учащением сердцебиения), гиперемией кожных покровов лица, шеи, груди. Подобная клиническая картина явно не соответствует симптомам заболевания Марии, о которых известно из летописи, и поэтому данный амулет не мог принадлежать ей[167].

В поисках доводов в пользу чешского происхождения Марии М.В. Щепкина обратила внимание еще на один факт. Известно, что свояк Всеволода – новгородский князь Ярослав Владимирович – был женат на сестре Марии. Весной 1198 г. у него скончались двое сыновей: Ростислав и Изяслав (семи и пяти лет), и в память о них всего за один строительный сезон он возвел под Новгородом (рядом с княжеской резиденцией на Городище) каменную церковь Спаса Преображения на Нередице – ныне один из самых знаменитых памятников древнерусской архитектуры. Храм был расписан в 1199 г.[168]

По тогдашнему обычаю, в росписях на стенах храма помещали изображения тех святых, чьи имена носили создатель храма, члены его семьи и родичи. М.В. Щепкина среди многочисленных фресок Нередицы нашла изображения святых патронов: храмосоздателя – князя Ярослава, его жены (по мнению исследовательницы, ее звали Ирина) и ее сестер – Февронии, Марии; Феодосии (так могли звать дочь Февронии и Михаила, старшего брата Всеволода), дочерей Марии – Христины (возможное крестное имя Всеславы), Анастасии, Пелагеи, Елены. Попыталась исследовательница атрибутировать и другие фрески святых жен. По ее мнению, такие имена, как Евдокия, Евфимия, Евфросиния, Татиана, Устиния, Улита, Рипсимия, относились к волынским или киевским родственницам князя Ярослава Владимировича.

Нередицкий храм представляет собой памятник с интересной, но трагической судьбой. С момента создания в конце XII в. фрески церкви практически не поновлялись. Впервые на них обратили внимание в середине XIX в., когда акварельные копии фресок, исполненные в 1862 г. художником Н.А. Мартыновым, были показаны в 1867 г. на Всемирной выставке в Париже и заслужили бронзовую медаль. В 1903–1904 гг. храм был отреставрирован под руководством П.П. Покрышкина (1870–1922), а позднее фрески были тщательным образом сфотографированы.

В период Великой Отечественной войны церковь оказалась на линии фронта и в августе – октябре 1941 г. практически погибла, будучи разрушенной более чем наполовину. Сохранилось лишь около 40 процентов стен, уцелевших под завалами рухнувшего купола и сводов. Тем не менее уже в 1944 г. начались работы по спасению памятника, а в 1956–1958 гг. благодаря сохранившимся обмерам П.П. Покрышкина храм был восстановлен под руководством Г.М. Штендера. Сохранились фрагменты фресок (15 процентов от общей площади) в центральной апсиде (святые и «полотенца»), диаконнике (святые жены), на западной стене (фрагменты Страшного суда) и в некоторых других местах.