Великие завоевания варваров

При более тщательном рассмотрении получается, что ни Иордан, ни лангобардские авторы не дают нам повода сомневаться в реальности миграций больших объединений, описанных в других источниках. При этом важно помнить о том, что даже точные примеры масштабной миграции в 1-м тысячелетии не совпадают со старой моделью «гипотезы вторжения». Даже самые большие группы не являлись некими неизменными «народами», переселяющимися из одной местности в другую. Население могло расти и уменьшаться. Вероятно, это относится прежде всего к растянутым миграционным потокам, вроде переселения готов во II–III веках и лангобардов в IV–V, но все закономерности процесса четко описаны только для случаев массовой миграции. Решение о переселении на такие расстояния всегда давалось нелегко и часто вызывало расколы. Тервинги, двинувшиеся в империю в 376 году, оставили к северу от Дуная довольно многочисленное меньшинство членов старой группы, оставшихся верными прежнему предводителю. Отец Теодориха Амала вызвал новый раскол, двинувшись с паннонскими готами на римские Балканы в 473 году, а сам Теодорих в свое время оставил позади как минимум часть готской элиты, которая в дальнейшем погрузилась в военно-политическую иерархию Восточной Римской империи. Вспомним о наборе рекрутов – к лангобардам во время перехода в Италию присоединилась смешанная группа из 20 тысяч саксов, вместе с потомками самых разных народов, уцелевших в ходе борьбы за власть на осколках империи Аттилы близ среднего Дуная. Теодорих Амал принял ругов в свою группу, складывавшуюся на протяжении двух поколений под руководством его дяди и его собственным. Схожими были отношения между двумя группами вандалов и аланов, которые вместе пересекли Рейн и так удачно сплотились пред лицом контратаки Рима в Испании, что к тому моменту, как они в 429 году вторглись в Северную Африку, выжившие, объединившись под властью хасдингов, превратились в куда более крепкое политическое образование, нежели дышащий на ладан союз, возникший двадцать три года назад. Как указано в более современных исследованиях, эти перемещения напоминали не снежный ком, а бильярдные шары.

Другое существенное отклонение от старой модели вторжения – это тот факт, что при глубоком анализе эти более крупные группы были смешанными не только по полу и возрасту, но и статусу. Взгляды на переселение германцев, сформировавшиеся в эпоху национализма в XIX – начале XX века, рисовали картины вторжения огромных групп свободных и равных воинов, за которыми следовали семьи. Но в больших группах отмечалось существование двух отдельных категорий воинов, различающихся по положению, и есть причины полагать, что рабы, не захваченные в сражении, тоже принимали участие как минимум в некоторых таких переходах. Только воины с высоким статусом входили в категорию «свободных», и тот факт, что они по определению принадлежали к элите, говорит о том, что эта группа была в меньшинстве. Ключевые решения о миграции принимались меньшинством участников, у менее важных воинов и рабов было мало влияния – или вовсе не было никакого. Признание существования этих различий в статусе и их важности изрядно ограничивает модные сейчас представления о свободе, равенстве и праве каждого выбирать групповую идентичность по своему вкусу – и заставляет задуматься об их применении на практике. Какой идиот захотел бы стать воином низкого класса или рабом, если групповая идентичность зависела исключительно от индивидуального выбора? А значит, нам нужно быть осторожными в попытках определить, какие масштабы могли принять происходящие процессы. Поскольку большая часть населения варварской Европы не могла решать собственную судьбу, право присоединиться или не присоединиться к массовой миграции было только у некоторых классов населения, принадлежащих к элите[693].

Последняя модификация старой гипотезы вторжения, касающейся массовой миграции, затрагивает предположение о том, что в результате агрессии больших групп истреблялось уже имеющееся население. Есть несколько примеров масштабных вторжений в 1-м тысячелетии, но ни в одном случае имеющиеся у нас свидетельства не говорят о массовой этнической чистке. Местное население могло сделать выбор: покориться или уйти, который был особенно тяжел для местной элиты, терявшей больше всех в результате прихода новых хозяев. Но у нас нет ни одного надежного документа, в котором бы сообщалось о том, что этот выбор приводил к полной эвакуации людей с обширных территорий. Местное население как минимум становилось хорошей рабочей силой, и во многих иммигрирующих группах присутствовали социальные категории более низкого класса, в которые с легкостью вписывались недавно покоренные народы.