Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

В Велиже, как и во многих других городках восточноевропейского приграничья, евреи владели почти всеми домами и лавками в центре, управляли значительным числом поместий в губернии, держали монополию на рынки, контролировали торговлю лесом, мелкую торговлю, производство и сбыт спиртных напитков [Hundert 2004: 53; Leshtinski 1956: 64–71]. На восточной и западной стороне рыночной площади располагался ряд деревянных домов, принадлежавших по большей части евреям, частично – мелким польским шляхтичам. Это были одноэтажные строения из нескольких комнат, с дворами и калитками. Проживавшие там евреи были по большей части портными, сапожниками, столярами, производили мыло, свечи, щетки и расчески. Были среди них пекари, учителя, пивовары, винокуры, стекольщики. Дальше от центра в деревянных избушках ютились крестьянские семьи, съемщики, отставные солдаты, бродяги и батраки. Солдатские казармы, крестьянские хаты и другие убогие деревянные постройки с земляными полами, крошечными окнами и сырыми стенами находились на южной оконечности города, на обоих берегах Западной Двины. Тюрьма располагалась рядом с лесом на окраине городка, возле Смоленского тракта. Еврейское кладбище – на северной оконечности, в тридцати минутах ходьбы от центра, а Михайловское кладбище – на южной стороне, неподалеку от того места, где родился маленький Федор.

Открытка с видом Ильинской площади. На заднем плане – Ильинская церковь, построенная в 1772 году и разрушенная по ходу Великой Отечественной войны

Большая синагога, сгоревшая в 1868 году. Мужчины рассаживались по просторному периметру и по сторонам от бимы (Пережитое. 1911. № 3)

Путешественники отмечали убожество жизни на западных границах России и их обитателей. Например, Роберт Джонсон был поражен тем, как стремительно «русский характер – бодрость и жизнерадостность русских бедняков – сменяется холодным расчетливым молчанием других». Все их черты, включая выражение лица, одежду, прически, указывали на принадлежность к иному племени. Населяли эту местность в основном евреи. Джонсон поверить не мог, как их там много, «куда больше, чем ожидаешь так близко к рубежам древней Руси, страны, куда евреи даже не пытались проникать». «Обычные литовцы» – так он называет местных униатов и католиков – «нищие убогие угрюмые существа», евреи же «тощие и противные», одеты все на один лад, «в длинных черных шелковых кафтанах с широким шелковым кушаком. На головах одинаковые бархатные шапочки, поверх – другие, меховые» [Johnson 1815: 374–376].

В Велижском уезде плотность населения была самой низкой в губернии. Кроме того, здесь наблюдались самые страшные случаи голодоморов, в основном из-за неплодородности песчаной почвы [Романов 1898: 32–33, 39][77]. Оценивая недород зерна в Белоруссии, поэт и сановник Г. Р. Державин отмечал – после личного посещения этих краев в 1799 году, – что ситуация в Витебской губернии куда более удручающая, чем в соседней Могилевской. Все запасы зерна использованы, поэтому «в нынешнем году в сей северной части терпели поселяне не только недостаток, но и самый голод» [Державин 1872: 230]. По мнению Державина, корень зла заключался в нездоровых взаимоотношениях между польскими шляхтичами, крестьянами и евреями. Отдавая поместья в управление евреям и поощряя вредоносные промыслы, например торговлю спиртным, польские землевладельцы оставляли крестьян на милость откупщиков. Большая часть пространного «Мнения» Державина – это обвинение евреев в экономических бедах края [Клиер 2000: 171–173; Freeze, Harris 2013: 11].

Наполеоновские войны опустошили губернию. Великая армия численностью в полмиллиона человек пересекла Неман 24 июня 1812 года. Французы заняли Вильну (30 июня), Витебск (28 июля) и Смоленск (18 августа), направились на Москву, а затем обратно. Русская армия отступала, казакам было дано незавидное поручение – жечь деревни, города, мосты и переправы, уничтожать все запасы продовольствия и фуража. Местные товары и продукты оказались сожжены или разграблены. Уровень дезертирства был необычайно высок [Lieven 2009: 124, 129, 146, 170, 269]. Описывая представшее его взору запустение, Эдвард Мортон пишет: «Земля истоптана копытами армий, что противостояли друг другу по ходу знаменитой кампании 1812 года: на этих самых равнинах тысячи и десятки тысяч французских захватчиков погибли от меча и суровости климата, равно как и множество их противников, что пали, защищая родину» [Morton 1830: 129]. Конкретно о ситуации в Смоленске пишет Роберт Джонсон: «Никогда еще этот злосчастный город не подвергался столь тягостному поруганию. Все несет на себе следы французского нашествия». После того как подавляющее большинство жителей бежало, спасая свои жизни, там «не осталось ничего, кроме меланхолии и удручающих взгляд руин» [Johnson 1815: 368].