Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Николаевский режим энергично вмешивался в дела еврейских общин. Главным образом речь шла об ослаблении влияния «кагала» (административного органа общины) и авторитета раввинов. Задолго до того, как реформа 1844 года официально ослабила автономность еврейских общин, все цари от Екатерины II до Николая I рассматривали ряд предложений по переустройству коллективного представительства с целью сделать государство верховным арбитром в личных спорах. Стремление ослабить власть автономных институтов было важнейшим элементом попыток государства установить прямые связи со всеми населяющими его народностями. Кампании эти, по большому счету, проводились в том же ключе, в котором государство управляло всей огромной империей. Суть состояла в том, чтобы отстранить местных посредников, исполнявших целый ряд функций, таких как ведение учетных записей, сбор сведений о населении и муниципальное администрирование. Реформы, направленные на дестабилизацию еврейской общинной жизни, ощущались и в бытовой сфере. В их числе были чрезвычайно непопулярные указы, запрещавшие как мужчинам, так и женщинам одеваться по-еврейски [Avrutin: 20106: 21–52].

В 1820-е годы, когда расследование ритуального убийства в Велиже шло полным ходом, государственное вмешательство в еврейскую жизнь было еще не столь велико. Община, существование которой регулировалось циклом, принятым в иудаизме, продолжала жить в соответствии с еврейским календарем. В еврейских кварталах Витебской и Могилевской губерний в основном проживали последователи хабада – одного из направлений хасидизма. Центр этого движения, основанного в конце XVIII века рабби Шнеуром Залманом, находился в Любавичах, всего в 25 километрах от Велижа[81]. Хабад, популярное движение за возрождение религии, возник спонтанно. Группа набожных толкователей Торы, каббалистов и балей-шем (чудотворцев) объявила мистический этос и молитвенный экстаз основными элементами религиозного опыта. Во главе каждой группы хасидов стоял цадик (праведник), известный своим харизматическим религиозным пылом, проповедями в фольклорной манере и сверхъестественными способностями. У цадиков были богатые дворы, их влияние на приверженцев было крайне велико. Массы выражали свое духовное рвение через молитву, паломничества, повторение проповедей и прочие культовые действия. Миснагеды – раввины, находившиеся в оппозиции к хасидизму и выступавшие за аскетическое изучение Торы, – были крайне возмущены мистическими молитвами и общением с потусторонним миром, а потому называли балей-шем мистиками-профанаторами и самозваными знахарями [Assaf, Sagiv2013].

На рубеже XIX столетия хасидизм утвердился как народное движение. Впоследствии он распался на множество направлений, большие и малые группы активно действовали в Польше, Украине, Галиции, в некоторых районах Белоруссии и иных уголках Восточной Европы. Для российского правительства все приверженцы хасидизма были однородной темной массой религиозных фанатиков, которые якобы громко и устрашающе кричали во время молитв, рыдали, хлопали в ладоши, кувыркались, размахивали руками, корчились и содрогались всем телом[82]. Г. Р. Державин сравнивает хасидов с «раскольниками или сектаторами», которые отходят от принятых религиозных норм и устанавливают собственные обычаи [Державин 1872: 254][83].

На самом деле на образ жизни и религиозную деятельность хасидских общин существенно влияли региональные различия. Главным вкладом Шнеура Залмана в хабад стали интеллектуальная духовность и акцент на практической деятельности. Когда его обвинили в подрывной деятельности, он заявил русским следователям, что хасиды «следуют заповедям Бога куда точнее, чем обычные евреи и даже чем некоторые из тех, кто умудрен в Торе»[84]. Залман, со своей стороны, взял на себя роль просветителя и духовного наставника. Он никогда не утверждал, что на проповеди его вдохновляет святой дух. Хотя Залман и дистанцировался от практической каббалы – способности влиять на потусторонний мир с помощью заклинаний, амулетов и мистических молитв, – однако его представления об иудаизме во многом определялись каббалистическими доктринами [Etkes 2015:28–30,50,54,69–70].