Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Ханна Цетлина также была крайне подавлена. Ее очень пугали допросы Страхова. Она делалась «смертельно бледной», дрожала всем телом от изнеможения и изо всех сил пыталась доказать, что ничего не выдумывает. Она отрицала, что заходила в тот день к Мирке Аронсон и в синагогу. Она понятия не имела, распределялись ли между евреями бутылки с кровью, пропитывали ли кровью ткань, чтобы потом нарезать на лоскутки. Единственное, что она знала наверняка, – что Авдотья никогда не приносила этих бутылок к ней в дом. Ханна припомнила, что на еврейскую Пасху готовила сладости, но отрицала, что подмешивала в булочки и кренделя христианскую кровь, а потом отправляла выпечку в Витебск. Во время очной ставки с Авдотьей Ханна выкрикнула, что все сказанное – ложь, Авдотья безумна и ничего не помнит[178].

По ходу другого допроса Ханна заявила Страхову, что Авдотья Максимова слишком хорошо ее знает, чтобы обвинять в ритуальном убийстве. Авдотья прожила в их семье десять лет. Однажды, когда ее обвинили в краже и ей грозила ссылка в Сибирь, Цетлины даже поручились за нее. Ханна отметила, что, работая на них, Авдотья всегда выглядела «счастливой и довольной», и напомнила Страхову, что весной 1823 года Авдотья показала: она ничего не знает про убийство. В этом и состояла вся абсурдность обвинения. «Какая мне нужда, что три женщины на меня показывают, хотя бы их было и десять, а я все буду говорить, что ничего не знаю»[179]. Дочь Ханны Итка – которой, когда разгорелся скандал, было всего 12 лет – также никак не могла понять, зачем Авдотье выдвигать столь ужасные обвинения. Итка почти все время проводила на улице, играя с друзьями, и мало обращала внимания на ход расследования. По ходу очной ставки Итка сказала Авдотье: «Вспомни, что я на твоих руках выросла, твоими словами, Авдотья, правда не откроется, вспомни, сколько раз я за тебя в ногах валялась и меня уговаривали, чтобы я сказала правду»[180].

Имеются и другие истории, похожие на истории Ханны и Итки. По ходу всех допросов Зуся Рудняков отказывался смотреть Страхову в глаза. Зуся выглядел испуганным и растерянным; чем больше вопросов ему задавали, тем тяжелее делалось его дыхание. Когда Страхов показал ему нечто похожее на окровавленные клочки ткани, Зуся побледнел и заплакал. Терентьева принесла эти клочки следователю как доказательство факта ритуального убийства, однако Зуся не собирался их рассматривать. Вместо этого он постоянно в растерянности потирал лоб. Писарь отметил, что, как только в комнату вошла Терентьева, Зуся принялся нервно ходить взад-вперед, то и дело глубоко вздыхая и очень громко ее понося[181]. Ицко Беляев назвал Терентьеву свиньей и безумной. Когда Терентьева вспоминала, как ее по ходу обращения поставили на раскаленную сковороду – мол, ноги у нее болят до сих пор, – Ицко не выдержал и заплакал. Он спросил Терентьеву: «Как, в три года не могли у тебя поджить обожженные ноги твои?»[182] Еще один задержанный, по имени Абрам Кисин, громко кричал и колотил руками и ногами по кровати. Он метался во все стороны, звал отца, жену и детей, чтобы они его спасли, потому что ему казалось, что «все пропало»[183].

Пока шло расследование, Бася Аронсон еще препиралась со своей невесткой Славой Берлиной по поводу неоплаченного долга в 1000 рублей. Страсти накалились настолько, что женщины обратились в бет дин (раввинский суд). Пока дело рассматривалось там, Бася избегала Славу. По этой причине она понятия не имела, кто на самом деле замучил мальчика, ибо – так она пояснила Страхову – у нее не было никакого желания видеть Славу и говорить с ней[184]. Иосель Гликман, обвинявшийся в том, что это он перевез тело мальчика в лес, подкинул еще одну теорию: «Полагает он, что солдатского сына умертвили не евреи, которым кровь по их закону не нужна; а кто-нибудь исколол его евреям на шутку; что если бы умертвили его евреи, то не нужно бы было относить его за три версты за город: ибо много нашли бы мест, где бы можно было его спрятать». Стоя на коленях перед дознавателями, Гликман несколько раз повторил: «Помилуйте! Помилуйте!» Он отказался пояснять, что имеет в виду. Вместо этого он нервно ходил по комнате, иногда глубоко вздыхая, потирал лицо и голову руками и постоянно жаловался на плохое самочувствие[185].

Среди подследственных были и другие, которые тоже не могли понять, как можно поверить, будто евреи насильно заставили Терентьеву, Максимову и Козловскую перейти в еврейскую веру. Янкель Черномордик объяснял Страхову, что «они никогда в оную обращены не были, потому что евреи в свою веру христиан не принимают, и если бы они были еврейками, то должны бы они были заходить в еврейском платье». По ходу очной ставки с Терентьевой Янкелю не удавалось четко сформулировать свои мысли. Мог он только плакать и бормотать под нос: «Это напасть от Бога, помилуйте! Я не знаю, что она говорит»[186].