Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Это отнюдь не значит, что заступничество депутатов не приносило никаких плодов. После того как в 1816 году нескольких евреев обвинили в ритуальном убийстве молодой крестьянки в Гродно, Диллон и Зонненберг употребили все свое политическое влияние на то, чтобы подорвать аргументы обвинения. В январе 1817 года они подали Александру I прошение, в котором призывали отказаться от того, что им представлялось «средневековыми христианскими предрассудками». К великой их радости, Александр немедленно передал дело одному из самых высокопоставленных сановников, князю А. Н. Голицыну, который в тот момент был министром внутренних дел и народного просвещения. Голицын вознаградил усилия депутатов тем, что отдал губернаторам и генерал-губернаторам распоряжение скептически отнестись к «средневековым суевериям» и не выдвигать против евреев обвинения, не собрав убедительных улик [Минкина 2011: 153–156].

Гродненское дело стало главным успехом депутатов. В последующие четыре года они растеряли свое и без того невеликое влияние, поскольку действовали почти без всякой финансовой или политической поддержки [Lederhendler 1989: 57]. Более того, на тот момент, когда Шмерка Берлин и Евзик Цетлин направили в Витебск свой протест против обвинений в ритуальном убийстве, российское правительство уже перестало признавать легитимность депутатов как институции. В сложившихся политических обстоятельствах еврейским общинам, по структурным причинам, сложно было совместно защищать общие политические интересы. Однако не все было потеряно. Так, сестра Славы Берлиной с мужем, Гиршем Берковичем Броудой, проживала в Санкт-Петербурге. В 1820-е годы привилегией временного жительства в столице империи наслаждалась лишь крошечная еврейская колония в несколько сотен душ – общинные ходатаи с хорошими связями, зажиточные купцы и подрядчики, дантисты, высококвалифицированные ремесленники и несколько иностранцев[246].

Броуда сколотил состояние на торговле лесом, и, судя по всему, у него были все необходимые задатки – владение языками и красноречие, – чтобы выступить в защиту еврейской общины Велижа. Евреи попросили Броуду обратиться от их имени к высшим представителям власти, повторив пример депутатов Диллона и Зонненберга, которые вмешались в кровавый навет в Гродно. С января по сентябрь 1827 года Броуда подал не менее шести официальных жалоб во Второе отделение Пятого департамента Сената[247]. Жалобы были крайне подробными, написаны были на официальной гербовой бумаге, в них излагались все перипетии следствия и тяготы заключения. Вначале Броуда напомнил о том, что евреи «отданы на произвол суду», Страхов прибегает к «исключительным мерам сильнейшей строгости» и мучает евреев с единственной целью: вынудить их сознаться в преступлении, которого они не совершали. Он приводит особо яркий пример: ночью 18 ноября из дома, где содержатся евреи, доносились «необычайный крик, стон и гвалт». Шум был очень громким – ужасные крики слышали многие жители разных частей города. Один из проживавших по соседству припомнил, как кто-то из узников громко выкрикнул: «Давили, давили, душили до смерти!» Потом же кричали: «Обманули меня, он [Страхов] меня обманул». «Вся цель следователя Страхова, – отмечает Броуда, – в том, чтобы оправдать себя в лице правительства, несмотря на то что таковое оправдание его сопряжено с нарушением спокойствия и тишины в миллионе подданных России»[248].

Поскольку речь шла об обвинениях, несовместимых с понятиями человеческой совести, Броуда взывал к высшим государственным органам, чтобы они прекратили бессмысленные страдания евреев [Trim 2011:41]. Во-первых, он настаивал на том, чтобы следственная комиссия следовала правилам и процедурам, обозначенным в циркуляре 1817 года. Дабы минимизировать отклонения, Броуда требовал, чтобы ведением дела занялся самый влиятельный прокурор в губернии. В его обязанности должен был входить надзор над деятельностью Страхова, а также ему вменялось бы докладывать в Министерство юстиции обо всех стадиях проведения следствия. Броуда также хотел, чтобы Сенат назначил официального представителя, который вел бы работу в еврейской общине – дабы комиссия ни в чем не переступала рамок закона. Евреям надлежало дать право жаловаться в Сенат, если у них будут к тому основания.