Велижское дело. Ритуальное убийство в одном русском городе

Весьма красноречивой иллюстрацией того, как еврейские общины оказывали влияние на общественное мнение, служит обвинение в ритуальном убийстве, выдвинутое в Дамаске в 1840 году. Там – всего через пять лет после того, как было вынесено официальное решение по Велижскому делу, – исчезли монах-итальянец и его слуга. Вскоре после этого большую группу богатейших евреев Дамаска обвинили в ритуальном убийстве и вынесли им соответствующий приговор. Новости об этом процессе стремительно распространились по всему Ближнему Востоку и странам Запада. Самые уважаемые газеты Англии, Франции и Германии публиковали десятки статей, полемику, связанную с этим преступлением, – во многих текстах убийство фра Томмазо было представлено как частное проявление широко распространенного еврейского культа человеческих жертвоприношений [Frankel 1997: 9]. Поначалу этот кризис вверг еврейскую общину в сильнейшее смятение. Однако евреи сумели мобилизоваться, и ответ их оказался необычайным и беспрецедентным: лоббирование в самых высоких правительственных кругах, международная кампания в прессе, парламентские дебаты, широко освещавшиеся собрания, сбор средств, дипломатическая поездка в Египет двух самых уважаемых лиц из мира еврейской филантропии: сэра Мозеса Монтефиоре из Англии и Адольфа Кремье из Франции. В итоге кампания увенчалась успехом, пусть и частичным: всех заключенных-евреев выпустили, однако султан отказался формально снять с них обвинение в ритуальном убийстве.

Велижское дело оказалось полной противоположностью дамасскому: новости о нем не выходили за пределы строго определенных кругов имперской бюрократии. Крайне сомнительно, чтобы Броуда или кто-то из представителей велижской еврейской общины пытался связаться с влиятельными политическими деятелями из Англии, Франции или Германии. Если они и пытались, то корреспонденция – как в ту, так и в другую сторону – до сих пор не обнаружена. В смысле глобального влияния Велижское дело осталось лишь рябью на воде. Судя по всему, на момент своего визита в Россию в 1846 году Мозес Монтефиоре не знал об этом случае [Green 2010: 180]. В середине 1840-х годов все европейские газеты писали о жестких антиеврейских мерах в России. Призыв в армию порождал слухи о массовых крещениях. «Полмиллиона евреев могут принять смерть как мученики за свою веру, – предупреждала “Jewish Chronicle”, – а еще полмиллиона перейдут в лоно православной церкви». Изгнание евреев за пределы зоны в 50 верст от границы с Пруссией и Австрией послужило еще одним болезненным напоминанием о драконовской политике Николая I. По утверждению «Journal des debats», Россия «объявила войну цивилизации, равно как и прогрессивно-философскому духу нашей эпохи. <…> Каждый день немецкие журналы доносят до нас новости о преследованиях евреев, которые вершатся по приказу императора»[256]. Монтефиоре гордился тем, что на протяжении всей своей долгой и выдающейся карьеры постоянно взывал к общественному мнению в связи с теми или иными еврейскими гуманитарными проблемами. Во время поездки по России он щедро жертвовал свое время и деньги еврейским благотворительным организациям. Впоследствии он дал ряд рекомендаций графу П. Д. Киселеву, министру государственных имуществ, на предмет того, как решать наиболее животрепещущие вопросы, касавшиеся евреев[257]. Однако в его дневнике и переписке нет упоминаний о том зле, которое приносили российским евреям кровавые наветы. Судя по всему, усилия Третьего отделения придать делу о кровавом навете статус государственной тайны оказались успешными.

Благодаря такому политическому климату Министерство юстиции пришло к заключению, что жалобы, поданные против Страхова, безосновательны. 19 марта 1827 года, изучив внушительное досье, оно сделало вывод, что имеется достаточно законных оснований, чтобы продолжать уголовное расследование. Важную роль в принятии этого решения сыграли более масштабные государственные проблемы, связанные с регулированием границ религиозной веры. В то же время министрам юстиции было слишком хорошо известно, что, какими бы убедительными ни выглядели фактические доказательства, приговор евреям по делу о ритуальном убийстве станет важнейшим историческим прецедентом. Страхову и его подчиненным были даны указания продолжать расследование, однако им напомнили о необходимости следовать букве циркуляра 1817 года. Согласно регламенту ведения уголовного процесса, вся внутренняя переписка, показания, допросы, прошения, вещественные доказательства и прочие материалы должны были направляться непосредственно в Сенат. Корифеи юстиции особо подчеркивали, что у евреев есть законное право слать в Сенат прошения и предъявлять встречные доказательства, которые будут рассмотрены высшим юридическим органом империи[258].