Венские кружева

– Пойдем в дом, – сказал Ферстель, обняв ее за плечи. – Не бойся, мы что-нибудь придумаем. У нас есть кое– какие сбережения. Твое приданое все еще хранится в сундуках. Вот и откроем их.

– Откроем… – сказала она, думая о том, что завтра придет Матиас и ей придется его выставить. Ни о какой росписи потолков не можно быть и речи, когда не на что жить.

Поднимаясь по лестнице вслед за мужем, Луиза думала о том, что ей придется не только забыть про Матиаса, но и про свою мечту об отъезде. Она должна покориться судьбе и терпеливо ждать избавления. Сколько? Год, два, пять, десять? Через месяц ей будет тридцать лет. Сможет ли она и дальше оставаться веселой, жизнерадостной барышней, танцующей под музыку Штрауса, или превратится в угрюмую госпожу Ферстель, прячущую свои рыжие волосы под старомодным чепцом, как это делала первая жена Ферстеля. Эта мысль окончательно доконала Луизу. Слезы полились из глаз. Ферстель, увидев их, рассвирепел:

– Что за истерика, Луиза? Нам нечего есть, а ты льешь слезы из-за собственных амбиций. Не вынуждай меня наказывать тебя. Убирайся с глаз моих. И не смей выходить до тех пор, пока я тебя не позову.

Она убежала. Закрылась в своей комнате, упала ничком на кровать и дала волю слезам.

– За что? За что? За что? За что? – стонала она. – За что, Господи? Я не могу больше здесь жить. Я ненавижу Луизиану с ее болотами, москитами и невыносимым климатом. Я ненавижу этого человека, этот дом, эту плантацию… Я не могу больше здесь жить… Почему я родилась первой и приняла на себя миссию спасительницы? Я вовсе не спасительница, потому что я слабая, беззащитная, маленькая, несчастная. Я мечтала о любви, о счастье, о чуде. Неужели для меня не нашлось ни того, ни другого, ни третьего? Почему для меня этого ничего не нашлось? Что я такого сделала, что получаю наказание? Как жить дальше? Нужно ли мне жить дальше?

Последние слова ее отрезвили. Она села, вытерла слезы, посмотрела на свое отражение в зеркале, спросила:

– Луиза Родригес, зачем ты живешь?

– Не знаю… – ответило заплаканное отражение. – Смысла в моей жизни нет, а это значит…

Луиза зажала рот ладонями, тряхнула головой.

– Не, нет, нет… Я не хочу умирать. Нет. Я еще ничего не видела, кроме серого мха, свисающего с деревьев, и стремительного разлива Миссисипи, – встала, проговорила укоризненно:

– Луиза Родригес, ты забыла о том хорошем, которого в твоей жизни было немало. Ты была в сияющей Вене на открытии собора Вотивкирхе в честь серебряной свадьбы Франца Иосифа, императора Австрии. Вспомни, как поразила тебя эта грандиозная постройка, устремленная ввысь. Она показалась тебе сказочной, нереальной. Ты сравнила убранство собора с ажурными кружевами, которые охраняют многочисленные стражи, одетые в средневековые одежды. Вспомни, как ты стояла, задрав голову, и не могла насмотреться на это ажурное готическое чудо, – Луиза улыбнулась. – Да, это было потрясающе! Я помню, как кто-то рядом сказал, что собор похож на Нотр Дам де Пари. Эти слова показались мне тогда заклинанием, приглашающим в сказку. Потом я часто повторяла эти слова перед сном: Нотр Дам де Пари и Вотивкирхе…

Луиза совершенно успокоилась. Улеглась на кровать, закинула руки за голову, вспомнила, что именно тогда, в день открытия собора, узнала фамилию и имя архитектора: Генрих Фестрель. И когда ей сказали, что господин Ферстель просит ее руки, она была вне себя от счастья, решив, что теперь станет музой человека, создавшего ажурное чудо, поэтому сразу же дала согласие на этот неравный брак. Ее не смутило ни то, что нужно ехать на другой континент, ни то, что супруг на тридцать лет ее старше.

Лишь прибыв в Луизиану, она поняла, как жестоко ошиблась. Сказке, о которой она мечтала, не суждено сбыться никогда. В день венчания она с ужасом узнала, что рядом с ней не Генрих Фестрель, а Франц Ферстель.

Он никогда не жил в Австрии, ничего не смыслит в архитектуре. Приехал он в Луизиану, чтобы разбогатеть. Но произошло это не сразу. Вначале он вложил в плантацию все свои деньги. Несколько лет работал, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. И наконец, его трудолюбие было вознаграждено. Плантация стала приносить прибыль. Ферстель получил титул лучшего плантатора и приставку господин к своему имени.

Женитьба на дочери губернатора помогла ему подняться еще выше. Да, он умный, трудолюбивый, предприимчивый человек. Но, он – не тот, кто ей нужен. Не о нем она мечтала, не о нем… Ах, если бы вернуться обратно в 1879 год…

Луиза встала, подошла к окну, вздохнула:

– Как все глупо получается. Более трех лет я живу с нелюбимым стариком, обвиняю всех за свою ошибку и думаю о смерти. Зачем?

Она долго пристально смотрела на темную воду Миссисипи, стремительно несущуюся куда-то, и представляла ажурные башенки Вотивкирхе.