Виталий Дубинин. Это серьезно и несерьезно. Авторизованная биография бас-гитариста группы «Ария»

Мы с Юрием пришли к Кириллу домой – он жил прямо напротив Третьяковской галереи, в очень красивом историческом месте Москвы. Образом и манерами он напомнил мне жюльверновского Паганеля, такой немного не от мира сего, типичный классический музыкант, погруженный в свою атмосферу. Он сделал аранжировку на песню «Тореро», добавив туда интро – в общем, она была уже в том виде, в каком мы сейчас ее исполняем в проекте «Классическая Ария», звучало это все очень органично и здорово – никакого противоречия или антагонизма между группой и оркестром! И тут я согласился, что эту идею воплотить будет очень интересно. Юрий предложил сделать пять-шесть песен для выступления, мы выбрали, какие песни мы сможем сыграть, конечно, посоветовавшись по этому вопросу с Кириллом.

И после этого мне предстояло прийти в группу «Ария» и сказать: «Ребята, мы будем играть с оркестром!». Когда я это сказал, то, как всегда, прозвучал традиционный вопрос: «А нафиг это нам надо?» Это стабильная реакция у нас в коллективе на почти любое предложение чего-то нового, поэтому я пропустил это мимо ушей и стал дальше рассказывать про то, какие плюсы мы от этого получим.

Я стал объяснять, что это будет круто, что я слышал аранжировку, и должно получиться очень неплохо. Ребята стали сомневаться, сможем ли мы играть с оркестром, на что я ответил:

– Соколов обещал сделать нам совместные репетиции – там и проверим!

– А как мы станем коммуницировать с ними? Как наш барабанщик и их дирижер поймут друг друга?

В общем, несмотря на все страхи и опасения, мы все-таки приехали в ДК МАИ, где должны были проходить репетиции. А перед этим Соколов нам говорит:

– На этом выступлении я хочу, чтобы вы все пользовались ин-эйрами.

Что это такое, на тот момент никто из нас не знал. У нас были напольные мониторы, откуда на полной громкости звучало то, что ты просил в них завести. А для данного выступления, для более простой и чистой отстройки общего звучания существовала необходимость того, чтобы из наших кабинетов исходил тихий, насколько это только возможно, звук. И Соколов предложил усилители поставить на минимальную громкость и убрать напольные мониторы. А сделать это можно было, только используя ин-эйры[71]. Юрий отвез нас в специальную клинику, где с наших ушей сняли слепки и по ним уже изготовили для каждого персональные ин-эйры, точно повторяющие форму ушной раковины.

На репетиции мы начали пробовать играть в них, и, конечно, поначалу было очень непривычно, однако мне почти сразу понравилось то, что не возникает никаких лишних звуков, все нужное звучит у тебя в ушах, причем в стерео, и ты сам можешь выстроить себе необходимый баланс. Проблема заключалась лишь в том, что у ин-эйров того поколения часто пропадал сигнал, они были одночастотные. Сейчас такие мониторы уже делаются многочастотными, и в случае подобной проблемы приемник просто перенастраивается на другую частоту. А тогда сигнал периодически терялся и это, конечно, вызывало большие опасения и неудобства. Несмотря на наше противодействие, Юрий все-таки убедил всех надеть ин-эйры для выступления с оркестром.

Мы пришли на репетицию, познакомились прежде всего с Константином Кримцом – советским и российским дирижером, основателем, главным дирижером и художественным руководителем симфонического оркестра «Глобалис». До этого мы думали, что все классические музыканты – косные, консервативные люди в плане отношения к музыке, ничего не желающие играть, кроме классики. А Кримец оказался суперпозитивным и энергичным человеком, который сразу же воскликнул: «Ребята, здорово! Вот мы с вами дадим жару!». А ему в 2001-м было уже 62 года, однако энергия и открытость всему новому делали его моложе многих. И возможная пелена непонимания между нами сразу же упала. К тому же, оказалось, что половина музыкантов оркестра – это наши фанаты!

К нашему удивлению, все прошло как по маслу! Нам ничего не пришлось менять в наших партиях, мы продолжали играть как обычно, а не следовать указаниям дирижера, наоборот – Кримец дирижировал оркестром, слушая барабанщика. Сегодня хоть убей не помню, сколько было репетиций – одна или две, хотя мы настраивались на гораздо большее их число.

2001 г.