Владимир Иванович Даль (1801-1872)

В конце 1838 г. произошло очень важное для В.И. Даля событие - 21 декабря Петербургская Академия наук избрала его членом- корреспондентом по естественному Отделению, тем самым он получил официальное признание как ученый-натуралист.

Из академических протоколов, хранящихся в ПФА РАН, видно, что кандидатуру В.И. Даля выдвинули академики Шмидт, Брандт и Бэр[⁷⁵ ПФА РАН, ф. 1, оп. 1^а, № 58, л. 129.]. В список для голосования по тому же Отделению были внесены и два иностранных ученых - Валентен из Бреслау и Гарлан из Нью-Йорка. В результате баллотировки наибольшее число голосов получил Даль: за него проголосовало 20 академиков из 21. Избранными были объявлены он и Гарлан, за которого было подано 18 голосов, один бюллетень оказался испорченным.

В.И. Даль высоко ценил это ученое звание и впоследствии с явной обидой заметил: “Академия наук сделала меня членом-корреспондентом... по естественным наукам, а во время соединения Академий меня, без ведома моего, перечислили во 2-е Отделение” (т.е. в Отделение языка и словесности). После того, как в 1863 г. В.И. Даль, уже признанный лингвист и этнограф, стал почетным членом Петербургской Академии наук, его первоначальное избрание в члены-корреспонденты в качестве ученого-натуралиста вообще забылось и лишь изредка упоминается биографами.

В 1838 г. В.И. Даль получил новый чин - коллежского советника. Кроме того, в 1839 г. “в награду за труды” ему было пожаловано 1000 десятин земли “в вечное и потомственное владение”[⁷⁶ ГАОО, ф. 6, оп. 4, № 10172.]. Этой наградой он, однако, не воспользовался, продав позднее землю[⁷⁷ ГАОО, ф. 18, оп. 2, №24.].

Зимой 1838-1839 гг. В.И. Даль опять был с В.А. Перовским в Петербурге. Но на этот раз, когда он еще не пришел в себя после смерти жены, поездка не доставила ему радости. Он писал перед тем сестре, что, если прикажут, он поедет, но “по своей воле не хочется, очень не хочется”. “Что я там буду делать? - объяснял он свое настроение. - Сотни новых лиц, огромное знакомство, которое всегда было мне в тягость, а теперь и подавно. Развеяться, кажется, не могу; надобно дать с год место покою и одиночеству, чтобы я переработал это сам, от себя и в себе, иначе не будет легче”[⁷⁸ ИРЛ И. Отд. рук. 27.412/CXCVI6. Л. 10.].

Однако служебные дела потребовали от него как раз в это время особого напряжения сил. В эту поездку Перовский добился от правительства согласия отправить осенью 1839 г., несмотря на резкое ухудшение отношений с Хивой, научную экспедицию к Аральскому морю. Одновременно, убедившись в бесполезности дальнейших попыток мирным путем добиться от хивинского хана освобождения русских невольников и прекращения грабежей и разбоев, он решил, что настало время прибегнуть к оружию. В этом он также получил правительственную поддержку.

Учрежденный по представлению Перовского особый комитет, куда вошли также вице-канцлер К.В. Нессельроде и военный министр А.И. Чернышев, разработал общий план военного похода на Хиву, который 12 марта 1839 г. был утвержден Николаем I. В.И. Даль, подробно описавший позднее все обстоятельства этого похода в статье “Военное предприятие противу Хивы”, засвидетельствовал, что согласно этому плану предполагалось “в случае удачи предприятия сместить хана Хивы и заменить его надежным султаном кайсацким, упрочить по возможности порядок, освободить всех пленных, дать полную свободу торговле нашей” [Там же, с. 147]. Было решено ни в коем случае не откладывать поход далее весны 1840 года, подготовку к нему начать немедленно и содержать истинную цель предприятия в тайне, действуя под предлогом посылки одной только ученой экспедиции к Аральскому морю [Там же].

Кроме того, обсуждался еще один весьма важный вопрос - о необходимости перенести Ново-Александровское укрепление на новое, более удобное место на восточном берегу Каспийского моря. Для предварительного обследования побережья к оренбургскому военному губернатору был прикомандирован молодой, но опытный морской офицер капитан-лейтенант Л.Н. Бодиско. Таким образом, по возвращении из Петербурга весной 1839 г. В.И. Далю предстояло заниматься серьезными делами как научного, так и политического характера.

Душевное его состояние оставалось тяжелым, тем более, что, посетив проездом Москву, где жила его любимая сестра, он понял, что Паулина Ивановна неизлечимо больна и проживет недолго. В письмах он старался подбодрить ее и внушить надежду на успешное лечение, 12 июня он писал, что радуется силе ее духа, который она сумела сохранить несмотря на долгую болезнь, и добавляет: “Только имей терпение - хотел бы я сказать, но не должен, потому что, конечно, у тебя его больше, чем у меня и у многих других”[⁷⁹ Там же.].