Владимир Мономах. Между историей и легендой

Надо было бы сказать тебе словами Давида: «Знаю, грех мой всегда передо мною». Не из-за пролития крови, а свершив прелюбодеяние, помазанник Божий Давид посыпал главу свою и плакал горько, – в тот час отпустил ему согрешенья его Бог. Богу бы тебе покаяться, а ко мне написать грамоту утешительную да сноху мою послать ко мне, – ибо нет в ней ни зла, ни добра, – чтобы я, обняв ее, оплакал мужа ее и ту свадьбу их, вместо песен: ибо не видел я их первой радости, ни венчания их, за грехи мои. Ради Бога, пусти ее ко мне поскорее с первым послом, чтобы, поплакав с нею, поселил у себя, и села бы она, как горлица на сухом дереве, горюя, а сам бы я утешился в Боге.

Тем ведь путем шли деды и отцы наши: суд от Бога пришел ему, а не от тебя. Если бы тогда ты свою волю сотворил и Муром добыл, а Ростова бы не занимал и послал бы ко мне, то мы бы отсюда и уладились. Но сам рассуди, мне ли было достойно послать к тебе или тебе ко мне? Если бы ты велел сыну моему: «Сошлись с отцом», десять раз я бы послал.

Дивно ли, если муж пал на войне? Умирали так лучшие из предков наших. Но не следовало ему искать чужого и меня в позор и в печаль вводить. Подучили ведь его слуги, чтобы себе что-нибудь добыть, а для него добыли зла. И если начнешь каяться Богу и ко мне будешь добр сердцем, послав посла своего или епископа, то напиши грамоту с правдою, тогда и волость получишь добром, и наше сердце обратишь к себе, и лучше будем, чем прежде: ни враг я тебе, ни мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай мне Бог видеть кровь ни от руки твоей, ни от повеления твоего, ни от кого-либо из братьев. Если же я лгу, то Бог мне судья и крест честной! Если же в том состоит грех мой, что на тебя пошел к Чернигову из-за язычников, я в том каюсь, о том я не раз братии своей говорил и еще им поведал, потому что я человек» [168].

В этих строках Мономаха, где перемешиваются христианские наставления и политические просьбы, виден не столько борец, сколько миротворец, хотя слова князя о том, что он отказался от идеи мщения по убеждению сына, свидетельствуют о том, что скрытые помыслы о мести до определенного момента все же могли иметь место, но затем отношение князя к личной катастрофе переключилось на ведение конструктивного диалога с противником. К такой линии поведения Мономаха, безусловно, побуждал и тот факт, что в руках Олега продолжала оставаться вдова Изяслава, выдачи которой Мономах добивался от двоюродного брата. Сделав шаг навстречу, Мономах пытался побудить к такому же шагу и Олега, предлагая ему написать «грамоту с правдою». Но такая «грамота с правдою» для Олега была равносильна капитуляции на условиях Мономаха, поэтому, как мы уже знаем из «Повести временных лет», он предпочел сопротивляться до последнего. Мстиславу удалось нейтрализовать его, лишь вступив в контакт с населением подчинявшихся Олегу городов.

Этот факт показывает, сколь выросла в последнем десятилетии XI в. политическая значимость городских общин, которые принимают участие в междукняжеской борьбе, выражая интересы той или иной ветви внуков Ярослава, так что князьям приходилось считаться с их волей в политическом процессе, о чем свидетельствует, например, упоминание «людей градских» в числе потенциальных участников ассамблеи, которая должна была утвердить договор Святополка Изяславича и Владимира Мономаха с Олегом Святославичем. Субъектом политических отношений становится население не только ключевых стольных городов, но и периферийных городских центров. Благодаря изменению позиции «тянувших» к Чернигову городов в результате дипломатических усилий Мстислава Владимировича стало возможным вынужденное примирение Олега с двоюродными братьями, которое состоялось осенью 1097 г. на съезде в Любече (по мнению большинства историков – на территории Черниговского княжества).

В «Повести временных лет» это собрание описывается так: «Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк – Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир – Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав – Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду – Владимир, Ростиславичам же: Володарю – Перемышль, Васильку – Теребовль». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская». И, попрощавшись, пошли восвояси»[169].