Владимир Святой. Создатель русской цивилизации

Владимир, общавшийся со служившими в Византии варягами, знал, что у императоров есть сестра на выданье. Анне, сестре Василия и Константина, исполнилось в 987 году двадцать четыре года. Подобно своему деду Константину VII, Анна была «порфирородной» – то есть рожденной в ту пору, когда отец находился на престоле. Это высший уровень знатности в представлениях византийцев. Даже императорские дети, рожденные до вступления на трон, рассматривались нередко как менее знатные в сравнении с «рожденными в порфире».

Следует помнить (это, кстати, четко понимает и русская летопись, относящая сватовство к более позднему времени), что Владимир не являлся еще на тот момент христианином. Он не предлагал Анне христианского брака. В данной ситуации она могла только пополнить сонм его супруг, пусть как наиболее почитаемая.

Для ромейских послов ответ их государей «варвару» был очевиден. Но сейчас в их задачу входило не злить Владимира, а получить от него воинов. Потому они отложили решение на суд императоров. Зато сватовство к христианке давало повод завести разговор с князем о вере. И к Владимиру отправился философ.

Разговор начался с обсуждения недавнего выбора вер. Русский летописец заставляет философа сперва откровенно утрировать до нелепостей (что признавалось уже первыми российскими историками) мусульманскую обрядность, а затем посвящать князя, еще «невежественного», в богословский спор с латинянами о причастии квасным или пресным хлебом. Думается, что это смысла не имело. Князь уже решил не принимать ни ислама, ни латинского крещения. Выяснив это, философ должен был удовлетвориться.

Но Владимир сказал и другое: «Пришли ко мне иудеи, говоря так, будто немцы и греки веруют в того, кого мы распяли». Эта мысль, отражена она летописцем правильно или в привычных общих чертах, действительно могла засесть в голове у князя после разговора с раввинами. Доблестному полководцу трудно было соотнести триумфальное шествие христианской веры по пепелищу воинственных языческих богов – и распятого Бога, потерпевшего поражение от не раз разгромленных русами иудеев.

«Воистину в Того веруем, – ответил философ. – Ведь о том пророки прорицали, что Бог родится, а другие – что распятому быть, погребенному, а на третий день воскреснуть и на небеса взойти. Они же тех пророков избивали, а других пророков распиливали деревянными пилами. Когда же сбылось проречение их, то сошел на землю, распятие принял волею, воскрес и на небеса взошел. От них же ожидал покаяния 40 и 6 лет, – и не покаялись. И послал на них римлян, и грады их разбили, а самих расточили по странам – и рабствуют они по странам».

У Владимира при этих словах неизбежно пробуждались воспоминания о разговорах с Ольгой. Заинтересованный князь спросил: «Чего ради сошел Бог на землю и страсть такую принял?». «Если хочешь послушать, – ответил философ, – то расскажу тебе изначала, чего ради сошел Бог на землю». «Рад послушать», – сказал Владимир. Так греческий посланник одержал первую победу. Он не дал князю втянуть себя в рассуждение о приземленных деталях «закона», а переключил его внимание на подлинную сущность вероучения. Тем самым философ получил возможность подробно изложить, во что же, собственно, верят христиане.

В летописи это изложение занимает немало места. «Речь философа» когда-то являлась самостоятельным произведением, причем в одном из кратких летописцев XV века сохранилась более объемная версия ее начала. Чтение «Речи» не оставляет сомнений в том, что это действительно краткое изложение основ веры для обращаемого. Почему бы и не для Владимира? Для кого еще могло понадобиться создавать особое литературное произведение, к тому же вошедшее затем в летописи? «Философ» мог записать текст, готовясь к беседе, а затем читать его. Для не знавшего грамоты, возросшего в язычестве Владимира само чтение представлялось процессом священным.

Есть лишь одна трудность – «Речь» определенно создана на Руси. Греческий ученый вполне мог знать славянский язык. Но писать на нем как на родном? Если он и сам был славянином, то южным, и это сказалось бы на имеющихся версиях «Речи». Но определенных «болгаризмов» тоже не обнаруживается. Источником «Речи», с другой стороны, послужила греческая хронография с изложением Священной истории. Итак, «Речь» создал русский христианин. Философ, конечно, должен был прибегнуть к помощи киевской общины. Ее члены могли поведать о ситуации при дворе, выступать посредниками и переводчиками.