Владивосток. Форпост России на Дальнем Востоке

Наступившая революция 1917 г. расстроила эти планы и советское правительство решило отправить чехословацких военнопленных на родину через Сибирь и Владивосток.

В 1918 г. вспыхивает чехословацкий мятеж, охвативший Россию от Поволжья и Урала до Сибири и Дальнего Востока.

Осенью 1918 г. весь Дальневосточный край был наводнен иностранными и белогвардейскими войсками.

В ноябре 1919 г. бывший командующий 1-й Сибирской армии Колчака чешский генерал Гайда поднял во Владивостоке восстание.

В районе железнодорожного вокзала завязались ожесточенные бои. Восстание было подавлено.

В декабре 1919 г. из Владивостока стали уходить первые суда с чешскими легионерами на борту, последний покинул пределы России осенью 1920 г.

Всего на 42 транспортах в Европу было переправлено более 50 тысяч чешских солдат и офицеров.

Чехословаки оставили после себя не только братскую могилу и памятник на Морском кладбище, но и шаржи в открытках на интервентов, выполненные чешским офицером и художником Хедлом Кароли.

Награжденный боевыми орденами Михаил Васильевич Щербаков был по образованию физиком, но в начале Первой мировой войны он окончил летное училище и воевал во Франции. Гражданскую войну провел на Дальнем Востоке, находясь в это время во Владивостоке, работал журналистом. Уехав в Шанхай, Михаил Щербаков стал публиковать свои очерки во всех местных газетах.

Из Китая М.В. Щербаков уехал в Сайгон, затем его эвакуировали во Францию. 3 января 1956 г. поэт покончил с собой. Вот его воспоминания, относящиеся к октябрьским дням 1922 г. Это отрывок из произведения М.В. Щербакова «Кадет Сева. К десятилетию эвакуации Владивостока», увидевшего свет на страницах шанхайской газеты «Слово».

«Вы бывали во Владивостоке? Помните, как он замкнут в горном кольце, этот странный нерусский город? Слева полого вытянулся Чуркин мыс с детскими кирпичиками домиков и дубняком по плешистым скалам; справа мыс Басаргин запустил в океан свою голую, обглоданную солеными ветрами лапу; выплыл далеко в море белосахарный маячок на тонкой изогнутой нитке Токаревской кошки: ветер с берега, вот его и отнесло.

А в самом замке кольца лежит мшистым зеленым пирогом Русский остров. Владивосток желт и сер, а остров совсем зеленый. Внутри же всего круга глубокая бухта – Золотой Рог. Там уж все цвета радуги скользят, играют, плещутся и затухают на воде.

И в этот городок, прилипший ласточкиными гнездами к обрывам сопок, которые выперли то пасхами, то куличами, то просто шишками какими-то, – сколько людей, сколько пламенных надежд лилось в него в двадцатых годах из агонизировавшей России, из ощетинившейся зелено-хвойной Сибири, из благодатного Крыма, с Кавказа, из Туркестана, через выжженные монгольские степи и даже окружным путем – по морщинистым лазурным зеркалам тропических морей!

Лилось, оставалось, бродило на старых опарах, пучилось, пухло – и вдруг: ух! – сразу осело. Чего-чего там только не было: и парламенты с фракциями, и армия, и журналы, и университеты, и съезды, и даже – о, архаизм! – Земский собор. Точно вся прежняя Россия, найдя себе отсрочку на три года, микроскопически съежилась в этом каменном котле, чтобы снова расползтись оттуда по всем побережьям Тихого океана, пугая кудластыми вихрами и выгоревшими гимнастерками цвета колониальных мисс и шоколадных филиппинок…

Странная жизнь текла тогда во Владивостоке: тревожно острая, несуразная, переворотная и все-таки какая-то по-русски вальяжная и нетрудная. И каких только людей туда не выносило: вот какой-нибудь бородатый до самых глаз дядя в торбазах и кухлянке продает «ходе»-китайцу мешочек золотого песка, намытого под Охотском. А рядом меняет свои лиры оливковый поджарый итальянчик, и мерно работает челюстями, точно топором, рубленый янки-матрос.

И повсюду – неусыпное око – шныркие коротконогие японцы, кишевшие во всех концах города и расползшиеся по всем окрестным пороховым складам и фортам могучей прежде крепости. Точно муравьи на холодеющей лапе недобитого зверя…

Завершилось великое затмение России. Тень неумолимо заволакивала ее всю целиком. Только один узкий светящийся серпик оставался на Дальнем Востоке. Я был там, когда и он потух. С щемящей горечью и болью я вспоминаю последние дни Владивостока. Наступили тревожные дни, и красный пресс все сильнее давил на Приморье, выжимая остатки белых армий к морю. Японцы, которых большевики боялись и ненавидели, окончательно объявили о своем уходе. Правда, город не особенно верил их заявлениям, но слухи о всеобщей мобилизации носились в воздухе, и папаши побогаче срочно прятали своих сынков в спокойный и безопасный Харбин».

От Русско-японской войны до «Советского Союза»

В город Лоян я летел по приглашению мэра на «Праздник пионов» и на подписание документов по созданию совместного российско-китайского предприятия. Это была наша третья попытка такого рода.

Первые две с треском провалились. Одна – так и не преодолев стадию оформления документов, а вторая – после непродолжительного времени так называемой «совместной работы».