Военная контрразведка от «Смерша» до контртеррористических операций

— Люди понимали, да и сейчас, думаю, понимают, что военная контрразведка работает в интересах защиты Отечества, нашего государства. Кроме того, в тот период была очень серьезно поставлена тема бдительности, сохранности секретов…

— Той самой легендарной «военной тайны»?

— Ну конечно! Она прорабатывалась сверху донизу, и соответствующий настрой у людей был общий — от солдата до генерала. А потому они понимали, что наша работа необходима, и действительно старались помочь. Кстати, могу вам сказать, что во время войны на нас нередко работал и противник — военнослужащие вермахта, гитлеровских спецслужб.

— А они-то почему? На какой основе?

— Да знаете, тоже без особого нажима. Ну, конечно, в отдельных случаях какой-то нажим был: или мы тебя посадим — или давай работай! Это понятно. Но чаще всего они сами понимали, что дело гитлеровцев бесперспективно, что русские в конце концов победят, и заранее хотели защитить себя от неприятностей.

— К этой очень интересной теме — агентуре в рядах противника — мы вернемся, но сначала несколько уточняющих вопросов. В частности, какие взаимоотношения были у вас с армейским командованием?

— Только положительные! Я служил в знаменитой 16-й — в последующем 11-й гвардейской — армии. Ею командовали такие легендарные военачальники, как генералы Михаил Федорович Лукин, Константин Константинович Рокоссовский, после него — Иван Христофорович Баграмян. Так вот, командующие часто к нам приходили. Причем по разным причинам. Например, идет разработка очередной операции — они побаивались, как бы информация из штаба не утекла, и приходили в отдел военной контрразведки. Мол, у вас более безопасно, давайте у вас все и обсудим. Часто заходили по личным вопросам…

— Это как понимать

?

— Да просто поговорить за чаркой! Все же люди, а потому им тоже порой хотелось душу излить в безопасности. Приходили к нам передохнуть в более-менее спокойной обстановке.

— Ну да, вы же для них не были прямыми подчиненными, а потому действительно можно было душой отдохнуть…

— В общем, с командованием у нас все нормально было. И с политсоставом тесная связь была, а с прокуратурой вообще постоянная — часто общались, совещались. Не было у нас ни с кем никаких противоречий!

— Иван Лаврентьевич, но вот сейчас на военную контрразведку возлагают ответственность за заградотряды

.

— А при чем здесь военная контрразведка? Заград отряды были созданы по линии командования. Дело это было необходимое: в 1941 году было много паники, а паника во время боев — самое страшное. Бегут люди, черт возьми, и все тут! Многие сдавались в плен — кто-то добровольно, кто-то и в силу беспомощности. Для того чтобы сдержать это, и были созданы заградотряды из военнослужащих.

— Военнослужащих НКВД?

— Нет, из красноармейцев! НКВД тут ни при чем. Да и военная контрразведка в то время была подчинена Наркомату обороны, а не НКВД.

— Значит, военная контрразведка вообще не имела к заградотрядам никакого отношения?

— Не совсем так — к ним прикреплялись оперработники. Были созданы фильтрационные пункты, где путем опроса, допроса решалось, что делать с этим человеком. Или он действительно паникер и дезертир, или все-таки может воевать дальше. Тут же формировали воинские подразделения, и большинство бойцов отправляли в действующие части — многие из них потом отлично показали себя в боях. Но ведь под видом отступающих, вышедших из окружения, немцы забрасывали и много агентуры. А потом еще стали выявляться агенты из числа тех, кто бежал из немецкого плена, — мы тоже были вынуждены проверять, действительно ли он бежал от немцев или же специально ими заброшен, в том числе под видом раненых много забрасывали.

— То есть работы в этом направлении было много?

— Очень много! Фильтрационная работа военной контрразведки была обширной.

— Между тем у нас как-то вошло в сознание, что заградотряды только тем и занимались, что расстреливали отступающих…

— Неправда это! Конечно, может быть, где-то такие случаи и были, но наша 16-я армия таких событий не знала. Хорошо помню, как в 1942 или 1943 году по приказу командира дивизии перед строем был расстрелян один дезертир: это был единственный случай, о нем было объявлено, так сказать, в порядке воспитания людей.