Вокруг Петербурга. Заметки наблюдателя

Евсеиха была маленькая кривоногая старуха, которая хромала на одну ногу, с кривым ртом. У нее была небольшая лошаденка, по кличке Осман, и тележка. Каждый день на своем Османе Евсеиха ездила в пекарню купца Алексеева, которая находилась где-то на станции Молосковицы, набирала там разных булок, баранок и саек и разъезжала по деревням. «Булаак! Булла-а-ак!» – кричала она тоненьким голоском. Осман останавливался, мама покупала еще теплые трехкопеечные сайки, посыпанные маком, и мы с удовольствием пили с ними чай или грызли мягковатые свежие баранки.

Нам нравилась эта Евсеиха. Она часто приходила в ветхий домишко моей подруги Нюры, которая жила напротив нашего дома через речку. Это была маленькая, вросшая в землю избушка, окна которой, казалось, лежали на земле. Бабка Анна была в деревне повитухой, принимала роды у всех женщин окружающих деревень. Изба была настолько маленькая, что даже нам, девчонкам было тесно. Придет туда Евсеиха, усядется с бабкой Анной за стол чай пить и начнет рассказывать всякие страшные истории. «Идет это он по полю, – говорит она о каком-нибудь мужике, – и вдруг перед ним стог сена. Он хочет обойти его, а стог все перед ним. Перекрестится мужик и скажет – Да воскреснет Бог! И тут…все вдруг пропадет, захохочет, закричит, точно рассыпается». Бабка крестится, а мы прижимаемся друг к другу, нам страшно. И такие истории о нечистой силе каждый раз, и побеждает ее только крестное знамение, да молитва «Да воскреснет Бог!».

Досидишь до сумерек у подружки, наслушаешься рассказов Евсеихи и страшно домой мимо бани идти (баня на речке стояла). Везде мерещится нечистая сила, страшно спать ложиться, бабушка молитву Ангелу-хранителю читает…

Зима

Неглубокая речушка, скорее ручей (Хревица) протекала среди деревни. Весной и осенью откуда-то в ней набиралось много воды (то ли ключи кипели у истоков, то ли спускалось барское озерко, которое находилось выше нашей деревни), но речушка сильно разливалась, заливая низкие луга нашего конца деревни. За это, верно, наш конец называли Голландией. Весной вода подбиралась под постройки, заливала картошку в подвалах, которую срочно надо было выгребать.

Зимой лужки покрывались гладким скользким льдом и превращались в отличный каток. Катайся, сколько хочешь. Кто на самодельных деревянных, подбитых железками, коньках, а кто и на покупных снегурочках. Придут на помощь маленьким ребятишкам ребята постарше. Вобьют толстенный столб, на железный штырь оденут длинную жердь, к которой привяжут обычно большие санки – и пошла крутить карусель. Кто на санках, кто за жердь толкает. Кричат, падают, визжат. Это называлось «Круглая горка».

Большие сугробы снега наметет около огородных заборов. Возишься в них до поздних сумерек, пока одежда не обледенеет. Встанем на верхнюю жердь, руки в стороны и «Ах!» – падаем спиной вниз прямо в сугроб. У кого лучше фигура получится! А как вкусно на морозце съесть кусок черного хлеба, посыпанного солью с вареной картофелиной, на которой при варке в русской печке зажарилась «пенка».

Елка

Елка дома и в школе. Какой-то особый запах хвои и воска горящих свечей, запах клееных игрушек и разноцветной бумаги. Новое платье. Стихи на елке в школе. Подарки. Так интересно пахли книги с разноцветными картинками издания Сытина. На елке в школе пели «Рождество твое, Христа, Боже наш». Не знаю кто, видимо какие-то попечители, бедным детям дарили валенки, сапоги, теплые платки. Домой придут подружки. Ряженые. Кто вывернет шубу мехом наружу, кто маску на лицо и какой-нибудь кафтан. Не узнаешь. Придут, шумят, танцуют, какие-то прибаутки говорят. Одарит хозяин гостинцами, идут в другой дом, на другую елку.

1919 год – елка невеселая. Заболела… Слезы, горе. Должна была участвовать в спектакле. Все сорвалось.

И вот добрый дядя – летчик из отряда, который стоял в деревне, Сережа Пузиков – собрал подружек, придвинул елку к кровати и все пошло как у всех. Какая радость! На следующий день чудесный настоящий доктор приносит исцелительную мазь. Все хорошо. Можно снова играть в «кони-воры» – своеобразные прятки, когда жутко стоять, спрятавшись в темноте где-нибудь в углу сарая или заулка и ждать, когда тебя найдут или выручат.

А потом отогреваешься на русской печке, и если есть кому, рассказываешь, или послушаешь сказку, или просто послушаешь, как завывает ветер в трубе. Немного жутко, но тепло. Пахнет кирпичами, разогретой одеждой, лицо горит, немного дремлется.

Каложицкая школа

Это было кирпичное здание, построенное земством. Она называлась двуклассная, в ней было шесть отделений, то есть можно было учиться шесть лет. Три классные комнаты, в каждой из них занимались два отделения: 1 и 3, 2 и 4, 5 и 6.

Ребята приходили в школу и из соседних деревень за 3–4 версты, эстонцы с хуторов. Но ребят в школе было немного. Учиться начали в первом классе с восьми до девяти лет.