Волосы. Иллюстрированная история

Возвращаясь к Рут Эванс, отравившейся бытовым газом в собственной спальне в Бруклине в 1922 году: почему же пресса ухватилась за ее недавнюю стрижку как причину депрессии? Почему на подстриженные волосы легло бремя самоубийств, разводов и насильственных преступлений? Дело в том, что это были репортажи для читателей в разгар социальных перемен, мощным катализатором которых были короткие волосы. И недоброжелатели, и поклонники стрижки осознавали новый послевоенный мировой порядок, значимым элементом которого было изменение внешности и поведения женщин. В контексте всех выдвигавшихся против «боба» обвинений люди были готовы и полны желания прочесть еще больше сообщений о новой стрижке. Сидя за столом во время завтрака, в безопасности домашнего пространства, они открывали газеты, чтобы найти дополнительные доказательства деструктивного влияния нового фасона — новости об очередных несчастьях, которые бы развлекли или озадачили их, а возможно, подтвердили их взгляды. Подобные репортажи были частью процесса адаптации к модерности. Конфликт по поводу стрижки «боб» показывает нам общество, проговаривающее свои взгляды на то, как двигаться вперед, в будущее.

Заключение: история и истории волос

За то время, что я была студенткой, мои траты на перманентные завивки казались расточительством в сравнении с моим ограниченным доходом. Это была эпоха пышных волос. Мелани Гриффитс задала жару начальству в «Деловой женщине» (1988); Мадонна гордо расхаживала в своих небрежных нарядах в фильме «Отчаянно ищу Сьюзен» (1985). И как забыть Дженнифер Билс (и ее дублершу в танцевальных сценах) в гетрах в фильме «Танец-вспышка» (1983)? Да, я хотела быть, как они. И да, я определенно хотела иметь такие же волосы. Я помню тяжесть бигуди и как обжигал кислотный раствор для химической завивки, пока я сидела в кресле салона, ожидая, когда мои совершенно прямые длинные волосы преобразятся, пусть даже моя совершенно обычная жизнь останется прежней. В конце 1960‐х мои прямые волосы казались бы настоящим подарком для модницы, ими гордилась бы любая девушка, но так уж вышло, что я родилась слишком поздно. Кроме того, мне действительно нравился небрежный беспорядок крупных завитков; именно такой я хотела быть (ил. 7.1a).

Спустя некоторое время после того, как я начала преподавать в университете, я сдалась. Мои волосы были слишком прямыми — они агрессивно настаивали на своем, не поддаваясь химическому воздействию. Завивка никогда не держалась продолжительное время, и я неохотно приняла тот факт, что мне не быть обладательницей пышной гривы. Увы, я родилась человеком с заурядными прямыми волосами. Но на тот момент они еще сохраняли длину и, будучи довольно тонкими и мягкими по структуре, к концу рабочего дня высвобождались из косы, хвоста или пучка, которые я обычно носила. Если пытаться описывать мой вид, боюсь, подойдет слово «всклокоченный». Но вот мне исполнилось тридцать, и здравого смысла чуть прибавилось, судя по тому, что я сделала короткую стрижку «боб» в духе Луизы Брукс. Наконец, нашлось что-то, в чем мои волосы были хороши. Они легко принимали форму, ложились, как полагается, и даже самопроизвольно подкручивались на концах. И все это было до того, как «боб» замелькал на каждом углу, вновь введенный в моду Викторией Бекхэм. Немного портят картину мои детские фотографии, на которых, оказывается, я уже с «бобом» (ил. 7.1б). Но тогда он мне не нравился; если сосредоточиться, я могу и сейчас ощутить холодок ножниц на шее и стрекот лезвий, подрезающих челку, — я закатывала глаза от напряжения, когда мне велели сидеть неподвижно.

^{Ил. 7.1 а и б. Часть личной истории волос автора: пышная перманентная завивка, ок. 1985; короткий «боб» в детстве, ок. 1969}