Волосы. Иллюстрированная история

В качестве примера хранения волос в память об усопшем, сохранилось письмо, написанное сэром Кенельмом Дигби (1603–1655) в 1633 году, всего через две с половиной недели после смерти его жены Венеции. Письмо адресовано их маленьким детям. Безыскусные подробности этой рукописи раскрывают эмоциональную значимость нескольких локонов Венеции, которые сохранил сэр Дигби, и демонстрируют, как они функционировали в качестве опоры для памяти и служили, чтобы сохранить ее присутствие даже в ее отсутствие. Письмо познавательно также и в других аспектах: оно проливает свет на представления раннего Нового времени о соответствии между типом волос, характером и телосложением, а также указывает на физическое перенапряжение, которое Венеция испытала во время родов, из‐за чего ее волосы выпали (роды и сегодня считаются причиной временной алопеции). Также в письме описывается, как четыреста лет назад укладывали волосы с помощью щипцов для завивки, и передается досада этой давно умершей женщины от того, что ее густые, тонкие и мягкие волосы отказывались принимать форму, которую она кропотливо пыталась им придать. Этот фрагмент письма сэра Кенельма Дигби настолько примечателен, что его стоит процитировать полностью:

Волосы ее были скорее темными, но сияли удивительно ярким естественным блеском. Они во много раз превосходили по мягкости самые мягкие, какие я когда-либо видел, что часто наводило меня на размышления о том, что правила Физиогномики не раз оказываются справедливыми, ведь они предписывают судить о кротости и доброте нрава особы по мягкости и тонкости ее волос. Ничего нежнее ее волос нельзя и помыслить; я часто держал в своей ладони пригоршню их и едва ощущал, что касался чего-либо: волосы на ее голове были обильны и густы, и они были очень длинны, пока она не потеряла большую их часть, производя на свет одного из вас, но они были такими мягкими и тонкими, что когда они были убраны, то, казалось, не занимали никакого места. То, за что все так любовались ее волосами, саму ее часто огорчало, ибо они были такие нежные и мягкие, что не оставались завитыми и четверти часа; даже влажный воздух распускал завитки, ведь только грубым и крепким волосам свойственно надолго запечатлевать след щипцов для завивки. Эти локоны — вся красота, что осталась от нее и над которой смерть не возымела власти; перед тем как ее тело набальзамировали и одели в погребальные одежды, я приказал отрезать прядь волос и буду хранить ее, пока я жив, как реликвию и как часть той красоты, с которой, я уверен, не сравнится ни одна женщина в мире[38]

.