Волшебный дар. Голубые ангелы

– В наш век много необычного. Я думал, что люди уже перестали удивляться.

Гонсалес с интересом взглянул на своего собеседника. Худое, аскетическое лицо, почти без морщин, большие, глубоко посаженные глаза, какие-то грустные и веселые одновременно, узкий тонкий подбородок над острым выпирающим кадыком и правильные, даже красивые черты лица. Лет шестьдесят, не меньше, подумал Мигель.

– Люди будут удивляться всегда, святой отец, – возразил он, – на этом держится мир.

– Это прекрасно. Прекрасно, что вы так сказали. Если вы сами в это верите.

– А что нам еще остается делать? – вдруг улыбнулся и Мигель.

– Да, конечно. Нужно всегда во что-то верить. Простите меня за нескромный вопрос, но вы сами веруете в Господа нашего?

Гонсалес задумался. Он искал подходящие слова для того, чтобы не обидеть старика.

– Значит, не веруете, – вздохнул священник, правильно истолковывая его молчание, – вот и вы тоже.

Он присел на скамью рядом с Мигелем и, достав платок, вытер лоб. А ему, пожалуй, все семьдесят, подумал Гонсалес и взглянул на часы.

Сегодняшний день в его распоряжении. Времени у него было достаточно.

– А вы сами веруете? – вдруг непонятно почему спросил он. – Вы же учились в Оксфорде. Неужели действительно веруете?

– Да, – с неожиданной твердостью сказал священник, – да. Верую в Господа нашего. Верую в его силу, в его разум, в его благость.

– А в человеческий разум не веруете?

– Человеческий разум… – священник замолчал. – Человек слаб. И помыслами, и духом. Ему нужно утешение, Божье слово и, может быть, прощение.

– Прощение… – Мигель вспомнил Луиджи, – прощение… Не всякий человек достоин прощения. Есть такие, которые лишь похожи на людей. Только похожи. Их надо истреблять, как бешеных зверей.

Священник грустно покачал головой.

– Надо смиренно нести обиды свои…

– И подставлять щеку под удар, – докончил Мигель. – Нет, святой отец, Божий суд не всегда находит обидчика. Человеческий суд вернее.

– Значит, ты присвоил себе права Бога? И ты будешь решать, кто виновен, а кто нет?

– Не я, не я один, – поправился Мигель, – в конце концов, вы же не отрицаете государственные органы, суд, полицию. Вон там, у входа, я видел двух полицейских. Если в церковь залезет вор, вы ведь не будете ждать суда Божьего, вы закричите и позовете полицейских. А они передадут вора в суд. И он накажет вора, посадит его в тюрьму. Вот и получится, что вы тоже не признаете Божий суд, а отдаете свои дела в руки суда человеческого.

Старик грустно покачал головой.

– Вор не боится суда Божьего. Его не страшит кара Всевышнего. Он заблудший, и его надо спасать. Я помешал бы вору унести имущество церкви, но я никогда не посадил бы его в тюрьму. Только Бог вправе решать, кто истинно виноват, а кто нет. Подожди, – сказал он, видя, что Мигель собирается его перебить. – Скажи мне прямо, разве ты не знаешь такого, когда судья, судящий за прелюбодейство, сам прелюбодей? Или не было случаев, когда вор, сидящий в судейской мантии, судил другого вора? Так как же эти люди, грешные делами своими и помыслами, могли судить других, столь же грешных людей? Какое они имели право? И кто дал им его?

– Святой отец, вы революционер, вы отрицаете систему государственности, – с улыбкой сказал Гонсалес.

– Нет. Я только отрицаю суд человеческий, ибо только Господь в благости своей может решать, кто истинно виновен, а кто нет.

– Святой отец, скажите мне: если у вас убьют брата и вы узнаете, кто это сделал, что вы сделаете с таким человеком?

Старик помолчал.

– Я не буду ему мстить. Ибо творил зло он, не ведая, что губит душу свою. А в Святом Писании сказано: да возлюбите вы врагов своих. Я не смог бы его судить. Может быть, я не простил бы ему, но судить… нет, для этого я слишком слаб.

Мигель задумчиво посмотрел на своего собеседника.

– Можно я задам вам один вопрос? Я задаю его многим, но ответа никто пока не дал.

Священник чуть наклонил голову.

– Я не уверен, что обязательно отвечу, но давайте попробуем. Так что это за вопрос?

– Вы слышали о Хиросиме и Нагасаки?

– Я был там, – тихо прошептал священник.

– Тем лучше. Тогда ответьте мне, святой отец, где был Господь, когда бомбы летели на эти города? Почему он молчал, видя, как гибнут люди, тысячи людей, видя, как сгорают заживо женщины, видя, как ни в чем не повинные младенцы превращаются в пепел? Почему он молчал? Почему не остановил людей, не покарал убийц? Почему?

Священник молчал. Мигель вдруг замолк и, повернувшись к старику, шепотом спросил:

– Так где же он был, где? Может быть, его и нет вовсе?

Старик поднял скорбные глаза на Гонсалеса. Мигель вздрогнул.

В глазах священника стояли слезы.

– Простите меня, я был слишком резок.

– Ты сам ответил на свой вопрос. Человек должен был пройти и через это. Пройти через тысячи страданий, чтобы стать лучше и чище.

– И стал?

– Нет, – громко отозвался священник, – не стал. Человек придумал еще более дьявольские виды оружия, сумел измыслить невиданные силы для уничтожения людей. Японские города не стали для него уроком. Теперь человек хочет уничтожить весь мир.

– И Господь допускает это?