Вооруженные силы Чили: пример империалистического проникновения

Гонсалес: Думаю, что из-за нервного напряжения. Офицеры говорили нам, что каждый прыжок стоит двух бессонных ночей. Что американцы в этом деле фантастичны, среди них есть типы, прыгавшие чуть ли не 400 раз. Классность измеряется количеством прыжков. Что среди американцев есть типы, которые имеют на своем счету по 480 прыжков, что они не проверяют снаряжение, что прыгают так, что они ужасно храбрые и решительные, в общем люди из другого мира. Что ради родины они делают все.

Журналист:Сколько времени пробыл ты в этой части?

Гонсалес: Восемь месяцев.

Журналист:Ты чувствовал себя очень несчастным и подавленным офицерами?

Гонсалес: Поначалу нет. Я был человеком очень уважительным. Для меня было важно, чтобы меня любили. С другой стороны, с моей точки зрения, я был уже не я. Я чувствовал себя подмененным, изломанным, во мне ликвидировали все, что во мне было раньше. Я не испытывал любви ни к чему.

Журналист:Как достигается это? Как им удается изломать человека до такой степени, что он не испытывает уважения ни к чему и ни к кому и превращается в машину-убийцу? Как они добиваются этого?

Гонсалес:Системой. То есть ежедневно, каждые 5 минут тебе говорят: «Прыгай! Вперед! Бей!» Тебя просто отчуждают от всего мира… «Бей его!»

Журналист:Кого бей?

Гонсалес: Воздух. Или тебе кричат: «А! Вперед! Бей его!» Ты слышишь тысячи, десятки тысяч таких криков. И если ночью у кого-то упадет спичка, то вскакиваешь во сне, сонный прыгаешь с кровати и кричишь: «А-а-а-а-а!» Потому что день за днем, час за часом ты живешь этим, и это уже вопрос психики. Ты на все реагируешь, не раздумывая. Кроме того, вместе с тобой всегда офицеры, здесь курсы не только чисто сержантские, здесь нет различия в званиях, различают только по номерам: один идет под номером первым, другой — под номером 24, нет никаких лейтенантов, ни солдат, ни ефрейторов. К примеру, у меня был номер 24; не было ни имени, ни фамилии, ничего. Был только номер. «24-й, прыгай, бей!» И я бежал, прыгал и кричал: «Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи…» Упал и оставался неподвижным, очень тихо лежал; если двинул хоть мускулом или даже заморгал, я должен был платить за это десятью выжиманиями. «Отдохни! Восстанови силы, ты меня понимаешь?» И тогда я восстанавливал силы. Или спокойно отдыхал. «Бей его!» — «Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…» — «Бей!» — «Одна тысяча… две тысячи…» — «Сделай десять раз!» — «Один… два… три… четыре… десять…» — «Стой! Прыгай!» — «Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…»

Журналист:«Одна тысяча… две тысячи…», почему так говорят?

Гонсалес: Это количество футов, которое ты пролетаешь пока откроется парашют. И человек привыкает к этому. Сейчас, когда я, к примеру, прыгаю с автобуса, я подсознательно считаю: «Одна тысяча… две тысячи…» Для того чтобы сделать нас еще более жестокими, нас, курсантов, заставляли драться между собой. Это были драки до крови. И всегда начинали заставлять драться самого большого с самым слабым. И всегда побеждал первый; тогда, поскольку это возмущало тебя, ты не хотел драться, ты отказывался это делать. В таком случае они становились еще более непреклонными; раз ты отказывался, тебе приказывали и заставляли драться с офицерами. А с ними не успевал еще сделать стойку, как получал жестокий и предательский удар. Тогда ты начинал приходить в бешенство, но ничего не мог поделать.

Журналист:

И офицер, какой техникой борьбы он владел?

Гонсалес: Офицер хорошо владеет техникой карате и дзю-до.

Журналист:Их обучают убивать людей голыми руками?