Восемь Фаберже

– В Москве? – повторил Фаберже, словно эхо. Тамошнее отделение фирмы выпускало в основном украшения попроще, в купеческом вкусе, да столовое серебро: рабочие руки во второй столице были дешевле, а клиентура не такая взыскательная, как в Петербурге. Англичанин, а вернее южноафриканец Аллан Боу, которого Фаберже десять лет назад назначил руководить московским филиалом, быстро понял московский рынок и развернул под него большое производство, не вызывавшее у Карла профессиональной гордости, но приносившее завидную прибыль. Фаберже не ждал от москвичей ничего особенного – уж точно не царских подарков.

– Я не знаю в Москве достаточно хороших мастеров, – сказал он Перхину.

– Их там почти и нет, – согласился мастер. – Но вот недавно мне принесли в починку одну вещицу…

Перхин подошел к своему рабочему месту – у него было такое же, как у подмастерьев, с выемкой в столешнице и аккуратно разложенными инструментами, просто он проводил на нем все меньше времени по мере того, как дело расширялось. Со стола мастер взял резную, инкрустированную перламутром шкатулку и открыл ее перед Фаберже. На черном бархате обивки маленький золотой слоник, украшенный рубинами и брильянтами, выглядел особенно изысканно. Карл взял игрушку в руки и сразу оценил тонкость работы, изящество, с которым были выполнены крепления для камешков и складочки слоновьей кожи. У зверюшки был свернут на сторону хобот и вывалились глазки, которые, видимо, тоже были сделаны из драгоценных камней – я бы сделал из сапфиров, подумал Фаберже.

– Ребенок игрался, бросил оземь, испортил, – объяснил Перхин. – Но какова работа? На брюшке клеймо, взгляните-ка, Карл Густавыч.

В сильную лупу, которую протянул ему Перхин, Фаберже рассмотрел мелкие, как бисеринки, буквы: Stark.

– Я поспрошал, кто таков, – продолжал Перхин. – Антон Иваныч Штарк, молодой мастер, немец, в Москве недавно. Работает на Кузнецком Мосту – видать, объяснили ему, что нельзя больше нигде в Москве-то, если нужна приличная клиентура. Но мастерская у него совсем маленькая и в подвале.

Перхин знал, что эта деталь заинтересует Фаберже: семейная фирма тоже начиналась с подвала на «правильной» улице, только в Петербурге.

– Почему вы считаете, что он справится? – спросил Карл. Ехать в Москву ему совершенно не хотелось.

– Вижу, – сказал Перхин веско. – И молодой он, голодный. Ради такого заказа будет день и ночь работать.

«Не то что вы», – захотелось сказать Фаберже, но он сдержался. Перхин все же был предан фирме: вот и сейчас сам создавал себе опасного конкурента, только бы не сорвалось выполнение важного заказа. Карл Густавович кивнул.

– Что же, придется ехать в Москву. Я вашей рекомендации доверяю, Михаил Евлампиевич.

– Мы отработаем, – в густом басе Перхина впервые прозвучала виноватая нотка.

– Знаю, – Фаберже похлопал Перхина по плечу. – Не сомневаюсь.

На следующее утро Карл вошел в магазин фирмы на Кузнецком Мосту, отдал засуетившемуся приказчику саквояж и прошел в кабинет Боу.

– Я слышал, у вас в Москве завелся настоящий художник, – сказал он после обычных приветствий. – Где-то здесь недалеко, в подвале. Антон Штарк.

– Да, – не удивился южноафриканец. – Я уже полгода к нему присматриваюсь. Вот только позавчера он был у нас с Эммой в гостях. Робкий молодой человек, даже заикается немного. С виду никогда и не скажешь, что… Вы уже видели его работу?

Фаберже кивнул.

– Я все хочу ему что-нибудь поручить, но нет достаточно сложного заказа, – длинные пшеничные усы Боу презрительно опустились. – Вкус у здешней публики весьма… традиционный.

– У меня, возможно, есть заказ. Пойдемте, Аллан Андреевич, поговорим с этим Штарком вместе. Вам придется присматривать за ним и регулярно мне телеграфировать. Не нравится мне так рисковать, но уж придется, выбора нет.

Фаберже, хоть и выстроил свой ювелирный дом в России, где, кажется, все верили в сильную власть одного человека, сам не был сторонником такого устройства. Что бывает, когда кто-то один принимает все главные решения, царский поставщик знал по опыту общения с канцелярией двора. Ежели не поступало туда указание от самого императора – оставить ювелира в покое и дать ему творить, дворцовые крысы норовили контролировать каждый шаг, да еще поправки предлагать, доводившие болезненного Агафона до нервных припадков, а Карла принуждавшие доказывать, что с ними не может быть соблюдена смета. Слишком много страха и слишком мало ответственности.