Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

В принципе нет никаких причин, по которым аналогичная восстановительная работа не могла бы быть предпринята Ираклием и его преемниками. Да, Балканы представляли дополнительную проблему – таких немало было и в III в., и войны Маврикия показали, что аваров можно побеждать. А без аваров славяне оставались всего лишь налетчиками; они еще не были способны противостоять имперским армиям в открытом сражении. И внутренние религиозные конфликты внутри империи не были такой серьезной проблемой, как иногда думают. Да, спор по поводу совета Халкидона продолжал шуметь. Но если его доктринальные вопросы в конечном счете считались неразрешимыми, то тогда они и не угрожали структуре империи. Нет никаких доказательств того, что религиозные разногласия облегчили персам завоевание римского Востока, а ссора по поводу Халкидона проявила признаки снижения накала и приобрела незначительно раздражающий характер в конце VI в., прежде чем большой персидский кризис разрушил с трудом добытую устойчивость в имперской политике, которая, в конце концов, появилась на религиозном фронте с 580-х гг.[182] Так что у Ираклия имелись все причины для оптимизма, когда он возвращался в Константинополь. Все свело на нет вмешательство второго нового фактора в стратегическую географию Ближнего Востока, влияние которого сильно перевешивало влияние западных тюрков. И когда Ираклий начал восстанавливать свою империю из пепла, арабский мир, незадолго до этого объединенный исламом, совершенно перевернул все то, что считалось несомненным в годы предыдущего тысячелетия.

Развитие ислама – еще одно из тех чрезвычайно влиятельных явлений, которое делает историю Западной Евразии первого тысячелетия такой релевантной в XXI в. Наряду с концом Рима и установленным с древних времен средиземноморским господством, развитием христианства и включением Востока и Севера в европейский мейнстрим, бурное появление ислама является последним звеном в цепочке изменений, отделявших средневековый и современный миры от всего, что происходило до этого. И подобно другим элементам, это очень сложная история. Главная историческая проблема – отсутствие древнего источникового матери ала из самого исламского мира, в котором не сохранилось никаких рассказов о жизни Мухаммеда, которые датируются периодом до IX в. К этому времени ислам прошел две главные революции – кризис, который породил раскол между суннитами и шиитами в VII в., и революцию Аббасидов в середине VIII в. Учитывая их огромную важность, повествования IX в. по вполне понятным причинам дают отчет о жизни Пророка, который узаконивает ислам в том виде, какой он приобрел к этому более позднему времени, но какое отношение это может иметь к реальностям начала VII в. – менее определенно[183].

Однако ясно, что предыстория подъема ислама глубоко уходит корнями в конфликт сверхдержав – Рима и Персии. Арабы пустынных окраин были главными действующими лицами в той третьей пустынной приграничной зоне между двумя империями. Большие обычные армии никогда не могли вести там боевых действий, но пустыня предлагала возможности по крайней мере для набегов и отвлечения внимания вашего противника от армянского и сирийского фронтов на севере. Как следствие, обе стороны вербовали, оплачивали и вооружали арабских союзников для защиты своих пустынных территорий и создания максимума неприятностей противоположной стороне. Никто не потрудился записать долгую историю этих аравийских походов империи, но если соединить вместе разрозненную информацию, имеющуюся в сохранившихся трудах римских историков, то на их страницах бросается в глаза один факт из истории арабов IV–VI вв. Несомненно, благодаря деньгам и оружию, которыми обе стороны заполнили этот регион, количество политических группировок, контролируемых арабскими союзниками империи, сильно выросло, а отсюда выросла и их военная сила. Если в IV–V вв. римляне действовали через арабских союзников, то к VI в. и у них, и у персов было по одному такому союзнику – это были Гасаниды и Лакхмиды соответственно. И эти группировки оказались теперь настолько сильны, что занимали – по крайней мере иногда – свое собственное место за столом переговоров, и у них были свои тайные планы. Иными словами, арабский мир, оказавшийся между двумя сверхдержавами, прошел такую же трансформацию, какую в значительной степени претерпели германцы на периферии европейских границ Римской империи. Те отношения, которые державы были склонны устанавливать со своими соседями, в конечном счете порождали более крупные и сплоченные политические объединения в этих отдаленных областях. Арабский же мир испытывал каталитическое воздействие не одной, а двух империй[184].