Восстановление Римской империи. Реформаторы Церкви и претенденты на власть

Такие мысли давно позволяли императорам и королям вмешиваться в церковные дела, когда они этого хотели, и снова в 790-х гг. Карл Великий поиграл мускулами своей религиозной власти весьма многозначительно. Случай был предоставлен – непредумышленно – Константинополем. Постоянная череда потерь, которые он нес от рук мусульман в первой половине VIII в. (те самые потери, которые позволили лангобардам войти в Равенну), в конечном итоге породила идеологический кризис. Если христианство было правильной религией, а император Восточной Римской империи – Божий избранник, то почему империя, по всеобщему мнению поддерживаемая абсолютно всемогущим Божеством, проигрывает так много сражений неверующим? Основанный на примере из Ветхого Завета, в котором сыны Израиля регулярно караются за исповедование ложной религии, ответ был очевиден: империя делала что-то, что оскорбляло Господа, Который послал мусульман в качестве предупреждения, чтобы вернуть Свой народ на стезю праведности.

Гораздо более произвольным являлся ответ на вопрос, что́ именно Бог счел столь оскорбительным. При императорах Льве III и его сыне Константине V правящие круги Константинополя формально придерживались той точки зрения (по причинам, которые по сей день остаются неясными), что дело было в почитании икон – священных образов. В восточном христианстве всегда считалось, что иконы хранят что-то от сущности своего изображения и поэтому могут функционировать как религиозная горячая линия с изображенными на них святыми, Матерью Божией, Иисусом. Иными словами, икона, будучи видом реликвии, могла быть использована как портал – «окно в Небеса», чтобы получить доступ к посреднической священной силе изображенного на ней лица. Насколько мы можем судить, поклонение иконам давно уже было принято в восточном христианстве, но с 700 г. получила распространение идея о том, что они на самом деле – «идолы», объявленные вне закона в десяти заповедях, и что именно практика поклонения им и вызывала такое раздражение Всемогущего. При императорах Льве и Константине иконы были уничтожены, а их почитание считалось противозаконным, но это учение не приняли на Западе, и папы один за другим радостно осуждали официальную точку зрения Константинополя как еретическую. Ситуация снова изменилась в конце 780-х гг., когда новая имперская власть в лице императрицы Ирины, которая сместила и ослепила своего собственного сына Константина VI (еще один пример любви среди членов раннесредневекового королевского рода), совершила крутой поворот в религии. В 787 г. в Никее был созван новый собор, и иконы во всем своем великолепии как религиозные источники силы снова вошли в моду. Когда весть об этом пришла на Запад, папа Адриан провозгласил, что он счастлив, и отпраздновал возвращение Константинополя в стадо Христово[214].

Карл Великий и его церковнослужители придерживались другой точки зрения. После тщательных приготовлений король созвал синод во Франкфурте, где прямо под носом у представителей папы римского была сформирована позиция, отличная от той, которую пропагандировал Адриан. На синоде согласились, что религиозные картины – это хорошо, но лишь для наставления: константинопольская доктрина об иконах как реликвиях силы была отвергнута. Главной целью самоутверждения Карла Великого здесь являлся, безусловно, Константинополь, а не Рим. К этому времени разговоры об империи уже ходили при дворе франкского короля, и, по крайней мере, сначала позиция, использованная для оправдания возможного повторного утверждения империи на Западе, состояла в том, что ее константинопольская версия совершенно ошибочна. Таким образом, религиозная ошибка оказалась отличной палкой для битья Византии. В 790-х гг. эти нападки подкреплялись той мыслью, что с учетом библейских представлений о правильных отношениях между мужчинами и женщинами ясно, что женщина – Ирина, разумеется, – никак не может на законных основаниях занимать положение императора – Богом избранного вождя христианского мира. Эта агрессивная установка по отношению к Константинополю показывает, что разговоры об империи при дворе Карла Великого не были просто игрой, в которую играли его интеллектуалы. Тот факт, что столь много энергии уходило на споры о том, что византийская версия империи незаконна в глазах Бога, показывает, что сам Карл Великий положил глаз на имперский приз[215].