Возвращение

Ждать полковник не разрешил, решили переправить немца с КП. Как и лейтенанта Ипатова.

— И вот что, дело ответственное, сопровождай сам, в крайнем случае пошли Осадчего.

От КП — через первую роту путь хоть и более длинный, но выходил прямо на Рогатку, что было куда безопаснее. По этой дороге доставляли боепитание и просто питание — «супокашу».

— Давайте, товарищ капитан, я отвезу их, — предложил Осадчий.

Рогозин посмотрел, ловя его взгляд, понимающе усмехнулся:

— Нет уж, я сам.

Когда он пришел в санчасть, Густав сидел возле лежащего Ипатова, держал его руку. Рогозин пояснил, что их обоих эвакуируют по ходу сообщения, затем через развалины церкви в первую роту, а до утра в Питер, там будет ждать машина. Машину подошлют для немца по приказу комдива, но Рогозин сказал, что и для лейтенанта, хотел подбодрить Ипатова. Выглядел Ипатов плохо.

— Ты потерпи еще немного, — попросил Рогозин, сел рядом. — Ты можешь спросить Густава, почему он не пытался уйти к своим?

Ипатов спросил, медленно выговаривая каждое слово.

Они слушали, как Густав быстро-быстро стал объяснять.

— Давай медленней, — сказал Рогозин.

Он думал сам понять хоть немного.

— К нам было ближе, — перевел Ипатов.

— Почему он все же не пытался уйти?

Густав что-то ответил, но Ипатов помотал головой и повторил свой вопрос. Это Рогозин понял.

— Они могли его подстрелить, — перевел Ипатов. — А вы, товарищ капитан, приказали бы стрелять в своего?

Рогозин подумал, сказал нерешительно:

— Если вдогонку… в перебежчика.

Вдруг Густав сам стал объяснять, обращаясь к Рогозину.

— Переводи, — попросил Рогозин, — все переводи.

— Он сказал, что, может, я спас ему жизнь. Ведь, раненный, мог его пристрелить, что я вел себя как офицер и он тоже как офицер.

— Ты ему веришь?

— Не знаю, очень уж благородно получается, он же фашист.

— С тобой он был человек. Он же вернулся. Жизнь тебе спас.

— Возьмите пистолет, — напомнил Ипатов.

Пора было в дорогу. Ипатова уложили на носилки.

Опять позвонил полковник, опять допытывался, не появилась ли у Рогозина какая-нибудь версия для комдива?

— Это в твоих интересах, — сказал он ему. — Чего этот чудик вернулся? Мы так и не дознались.

— У меня нет точных объяснений.

— Не признается?

— Вроде как из-за раненого Ипатова.

— Не верю. Что-то темнит. А?

— Жаль, если так, — вырвалось у Рогозина.

— Вы его не прижали. Допрашивать, конечно, не твое дело. Ты лучше скажи, вы его обыскали?

— Нет. У него ни кобуры, ни планшета.

И Рогозин опять должен был повторять, как все было, как отличился Ипатов и как ему не повезло.

Полковник прервал его, но Рогозин все же успел сказать, что отправит заодно в госпиталь и лейтенанта.

— Кончай, а то светать начнет. Ладно, лейтенанта отправляй. Сопровождай сам — и прямо к комдиву. Я подъеду.

Рогозин все исполнил лучшим образом, только вот на допросе Густава присутствовать не стал. Отпросился, ему надо было отвезти лейтенанта в госпиталь, добиться, чтобы не медля занялись им, очень Ипатов был плох. Ему он и раньше нравился, а теперь было и жалко его, и обидно. Непроизвольно появилось чувство вины: как будто спас Ипатова этот немец…

Пришлось пройти к главному врачу госпиталя, просить заняться Ипатовым вне очереди. История ранения подействовала. Она поразила и главврача, и хирурга. Ипатова сразу повезли на операцию, Рогозин сел в коридоре, ему принесли кружку чая. Он расстегнул шинель, вынул портсигар, но курить не стал.

Здесь, на фронте, у Рогозина появилось ощущение Судьбы, которой наделен он и каждый из его солдат. Она существует где-то за пределами пространства. С Ипатовым судьба должна обойтись хорошо. Возможно, и с Густавом, подумал он, но как-то нерешительно. У Судьбы, наверное, свои понятия справедливости.

В операционную прошел главный врач. Вышли все посторонние. Операция прошла хорошо, все осколки извлекли, как сложится дальше, неизвестно, организм слишком слаб, угроза гангрены остается.

В реанимацию Рогозина не пустили, после наркоза лейтенант должен спать.

По городу Рогозин шел пешком. С набережной Мойки свернул на Садовую. Снегопад кончился. Местами от прежних заносов улица превращалась в тропу между сугробов. Луны не было. Из подворотен слабо светили синие маскировочные лампочки. Дома стояли угрюмо, нигде, ни в одном окне не горел свет. Черные каменные глыбы в ночи безлюдных улиц. Пахло гарью. У Сенной площади догорал разбомбленный дом. Пожарище еще дымилось. Рогозин погрелся у теплой стены. Светя фонариками, остановились патрульные, проверили у него документы. Осмотрели его.

— Ждете кого? — спросил старший. Он был в морской форме. Спросил, нет ли закурить. Он снял рукавицы. Тоже хотел погреться. Они, он и два солдата, взяли по папиросе. Закурили. И Рогозин закурил.

— Когда все это кончится? — сказал моряк.

Не «чем кончится?», а «когда?» — будто собирался дожить до прорыва блокады. А вот Рогозин не знал, доживет ли. Уже половина батальона его ушла из жизни, не узнав, что будет с городом, да и со страной. Всегда мы уходим не дожив, не досмотрев, не доделав. Вот и он, Рогозин, наверное, уйдет, не добравшись до Победы.