Возвращение в Освенцим-Биркенау

Я родилась 4 февраля 1925 года и была младшей из шести дочерей. Мой отец, уже потерявший сына, любой ценой хотел мальчика. Жильбер родился через семь лет после меня. Но ни один мальчик семьи Черкаски не умер своей смертью. Злой рок. Мой отец торговал плащами, владел небольшим ателье. Моя мать, уроженка Румынии, занималась домашним хозяйством. Мама была умной женщиной, но, к сожалению, неграмотной, она не умела ни читать, ни писать. Представьте себе: в то время кино еще показывали с интертитрами. Я очень злилась на маминых приемных родителей за то, что они не выучили ее. Она же их обожала, говорила, что они прекрасно к ней относились. Мы с сестрами твердили маме, что приемные родители использовали ее как служанку, но так и не смогли ее убедить. Мы жили в Париже, в квартире на улице Жан-Пьера Тимбо, где я не была с 12 лет. У меня все еще сохранилась часть мебели, что принадлежала коллаборационистам, которые занимали квартиру во время войны, пока мы были «там».

Субботними вечерами мама водила нас в общественные душевые. В среду вечером или утром в четверг все тщательно мылись в тазу. Наша жизнь не была роскошной, но мы ни в чем и не нуждались. Мы не посещали синагогу, у матери все равно не было достаточного количества денег, чтобы купить там места. А когда родители пересекались с друзьями на улице, случись им в тот момент говорить на идише, мы тыкали их под ребра: «Говорите по-французски, говорите по-французски!». Мы не хотели выделяться, как люди поступают в наши дни, мы хотели ассимилироваться.

Мне было четырнадцать, когда началась война. Сначала из соображений безопасности отец отправил нас в провинцию. Я вернулась в Париж в середине учебного года и бросила школу, чтобы поступить на курсы машинисток на улице Гавр-Комартен, где училась печатать на «Remington». До 1942 года наша жизнь протекала почти нормально. Сестры работали на рынке Катр-Шемен в Обервилье[15]. Мы занимались спортом. Возлюбленный моей старшей сестры даже познакомил нас с другом, который мог помочь нам вступить в «Racing Club»[16]. Только представьте себе! Мы поклялись всеми богами, что не евреи, и стали учиться гандболу, новой модной игре. Мы проводили показательные матчи в средней и старшей школе. Мне стыдно говорить об этом сейчас, но я была счастлива и беззаботна; такой была моя жизнь в подростковом возрасте.

Такой была бы и вся моя жизнь, если бы не война.

С 1942 года все меняется, моим сестрам запрещают работать. Отец вынужден отказаться от ателье. Дети еще могут посещать школы, но в сад им доступ уже закрыт. Антиеврейские законы множат запреты. Но мы все равно останемся в Париже. Собираемся пройти регистрацию[17]. Мой отец – французский гражданин, он родился в Париже, воевал в Первую мировую войну, он считает, что нам нечего бояться. До тех пор пока мы соблюдаем закон. Итак, мы сдаем властям радио, сдаем велосипеды[18], мама обзаводится карточками на еду, мы делаем все как полагается. Носим желтые звезды. Теперь мы лишены права ходить в бассейн и в кино, но в те дни, когда друзья приглашают меня сходить с ними, я никому ничего не говорю, прячу свою звезду и иду.

Однажды вечером кто-то звонит в нашу дверь, представившись работником префектуры. Этот человек видел, как на нас передали донос. Одна из моих сестер, очень патриотичная, часто прячет людей, что приходят переночевать у нас дома и уходят рано утром. Это не осталось незамеченным. Работник префектуры предупреждает нас: вы евреи, вы коммунисты, вам следует покинуть Париж. Мой отец согласно кивает. В Карро-дю-Тампль[19] есть кафе, которое все знают: там можно заказать фальшивые документы с новыми именами. Мы должны заучить наизусть наши новые биографии. Отец не отпускает нас всех вместе, это слишком опасно, если нас, на нашу беду, поймают. Мы бежим небольшими группами. С сестрами Софи и Люсьен я еду через город Ангулем[20]. Привокзальное кафе находится под контролем полиции, у всех проверяют документы, и нас везут в тюрьму, чтобы удостовериться – наши документы не поддельные. По глупости я сохранила карту «Racing Club» на свое настоящее имя. Большая картонная карточка. Я так горжусь ею, что не могла не взять с собой… Сестры шепчут мне: «Просто попросись пописать и брось ее в воду». Я прошу часового опустить меня в туалет, но он идет со мной и оставляет дверь открытой, и мне не удается выбросить карточку. Я возвращаюсь и со стыдом шепчу: «Не сработало, карточка все еще со мной!». Мы стоим в очереди на допрос, наша очередь почти подошла. Мое сердце бьется быстро-быстро. Помню, что рядом с нами стояла еще какая-то женщина с бутылкой самогона в руке. Мы четверо переглядываемся и, не раздумывая долго, рвем карточку и съедаем ее, запивая самогонкой.

Моя семья… Когда я видела их в последний раз, стояла прекрасная погода, было красиво, словно в начале лета. Это случилось 13 марта 1944 года.