Возвращение в Освенцим-Биркенау

Однажды утром нас собирают всех вместе, дневную и ночную смены. Мы должны уехать. На перекличке не хватает двух девушек. Мы ищем их повсюду. Напряжение нарастает. Союзники уже рядом. Солдаты злятся. Их время на исходе. Наконец мы находим пропавших: Марселин и еще одну девушку, ее ровесницу. Они нашли в глубине комнаты большой ящик и спрятались в него, предполагая, что никто не станет их там искать. За это им досталось, судя по ярости солдат. Мы наконец готовы к отъезду. Я помню, что у нас в вагоне было довольно свободно.

Поезд постоянно останавливается, пропуская другие составы. Я слышу, как вдалеке открываются двери, как выходят солдаты. Мы заперты в темноте. Без еды и воды. О нас забыли. Сколько времени прошло? День? Два? Три? Затем поезд снова трогается в путь и снова останавливается. Он пропускает партии оружия и составы с солдатами. И это продолжается, кажется, бесконечность. Мы голодны, испытываем жажду. В вагоне негде помыться, негде справить нужду. Нас заели вши. У меня снова отросли волосы, в том числе на теле. Глаза привыкли к темноте.

Я вижу, как вши скачут с черепа на череп. И когда я провожу рукой по волосам, десятки паразитов падают на мое красивое полосатое платье, под которым у меня все чешется и зудит. В конце концов я снимаю его и выворачиваю наизнанку: швы кишат вшами, на этот раз платяными. Знаете, в чем их отличие? Они белые, тогда как волосяные – черные или серые.

Каждый день кто-то умирает. Некоторые девушки, более сентиментальные, чем я, берут на себя труд оттаскивать мертвых в угол и складывать штабелями. Для меня существует лишь одна мертвая. Моя. Она падает мне на плечо, я ставлю ее прямо, она снова падает, я снова ее поднимаю, ох, как это меня раздражает, как она меня раздражает! Но я охраняю ее, свою мертвую, я бережно приглядываю за ней, я твержу себе, что однажды двери откроют и нам дадут что-нибудь поесть, что угодно. И тогда я скажу: «Нет, моя подруга спит, передайте мне ее пайку!» Вот до чего я дошла. Вот в кого я превратилась.

На седьмой день поезд снова тормозит. Тревога. Я слышу, как солдаты спрыгивают на землю, кричат, пробегают мимо нашего вагона, слышу шум открываемой двери, лязг отодвигаемого засова. Какой-то солдат на бегу приоткрывает дверь и мчится в укрытие. Я даже не могу сказать, день на улице или ночь – вероятно, день. На земле – трава. Достаточно протянуть руку…

Неужто я ползу по земле? Я срываю травинку и подношу ее ко рту.

Я жую траву, с распухшим языком, пока не чувствую, что мой желудок набит. Я хочу пить.

Одна девушка слышит журчание – чуть поодаль сливают воду с локомотива. Мы на четвереньках окружаем машину, чтобы выпить несколько капель с земли. Конец тревоги.

Мы возвращаемся в вагон. К своим мертвецам, своим вшам, своей тьме.

Дальше я помню только, как мы приезжаем. Перед постройками – группы людей.

Никто нас не оскорбляет. Никто не бьет.

С нами ласково разговаривают, на нас глядят. У некоторых глаза блестят от слез.

Как давно никто не смотрел на нас так?

Мы в лагере Терезиенштадт[13], в Чехословакии: его недавно освободила русская армия.

Последняя картинка: две женщины помогают мне идти. Здания каменные. Мне помогают подняться по лестнице, один этаж, два этажа. Открывается дверь: кровати. Я уже видела кровати – на фабрике. На кроватях простыни. Пятьдесят лет я верила, что в Терезиенштадте кровати были застланы простынями. Впоследствии узнала, что это был «образцовый» лагерь, декорации, в которых нацисты принимали комиссию Красного Креста, чтобы доказать, что с депортированными обращались достойно[14].

Доктор ощупывает мои руки, ноги. Мне очень больно, я слышу слово «тиф». Затем в глазах гаснет свет. Я погружаюсь в небытие.

Три недели спустя, май 1945 года. Меня выходили. Как, кто? Я никогда не узнаю. В полузабытьи я узнаю, что во второй половине дня из Терезиенштадта во Францию выезжает грузовик с остатком депортированных, это мой последний шанс: я сажусь в него c еще одной француженкой. По дороге мы останавливаемся переночевать в замке. На дворе поздняя ночь, в замке есть раскладушки. Какая-то женщина взламывает шкаф, чтобы найти для нас простыни; она отрывает кусок ткани и отдает мне, чтобы я сделала из него косынку. Пока я была в больнице, из-за вшей мне снова побрили голову: я помню, что не было сил даже возражать… Ранним утром мы снова садимся в грузовик, который везет нас в аэропорт Пльзень под Прагой. Я никогда не летала самолетом. Это санитарный самолет, без кресел. Мой первый в жизни полет проходит на носилках, без сознания.

И вот я в Лионе, в пункте приема, и снова не помню, как оказалась там. Мне задают вопросы, одни и те же, мне приходится на них отвечать, и это длится бесконечно. Люди, которые опрашивают нас, опасаются, что с нами просочились нацисты или коллаборационисты, и пытаются отыскать в наших рассказах малейшие расхождения. Поэтому мы должны отвечать на вопросы, а они тем временем уведомят наши семьи.

Наши семьи? Какие семьи?