Возвращение в Освенцим-Биркенау

Первая ночь – один нескончаемый вой. Палатка огромная, нас тысячи там, лежащих на мерзлой земле, в темноте. Люди наступают на меня, топчут голову, ноги, живот. У меня уже нет сил на это реагировать, кричать, мы все изранены. Когда, наконец, наступает утро, мы никуда не уходим. Ничего не происходит. Один день, два дня… Одна немка, Анне-Лизе, которая нас сортировала, находит нам барак. Мы можем присоединиться к другим француженкам. Есть такая группа девушек, постарше меня: они вместе учились в школе и были арестованы тоже вместе, в том числе две сестры. Я могла часами слушать, как они беседуют, лежа на нарах, расположенных друг над другом; они так сильно напоминали моих сестер, их разговоры в гостиной, когда они приходили домой со спортивных занятий или танцев, со щеками, раскрасневшимися от счастья. Мы обещаем друг другу, что однажды, если вернемся домой, если переживем все это, мы снова встретимся. На Больших бульварах – или, еще лучше, на Елисейских полях! Мы даже назначаем встречу в кафе «Колизей» – каждую первую среду месяца.

В Берген-Бельзен царит своего рода анархия. Мы не работаем, нас практически не кормят – еще хуже, чем в Биркенау. Солдат недостаточно, чтобы уследить за нами. Расторопным удается ускользнуть и найти какую-нибудь еду. Тем, кто ждет своей очереди, не остается ничего. Я не примыкаю к расторопным, я жду своей очереди – но ждать уже нечего. Последние ломтики хлеба уже разобрали остальные. Сейчас Рождество или Новый год? Я слышу, как рассказывают, что какая-то француженка украла бочку сладкого ячменя, чтобы поделиться со всеми нами. Я вижу, как она, торжествуя и хвастаясь, раздает свою добычу. Ее нетрудно узнать: растрепанные волосы, невысокая, смелая. Ее имя Марселин. Она моложе и смелее меня, я не могу отвести от нее взгляда. Она не сильно изменилась с тех пор, как я впервые увидела ее. Мы следовали по одному и тому же маршруту: Марсель, Дранси, Биркенау, Берген-Бельзен… Знаете, я и сегодня люблю ячмень.

Зима уже наступила, холод пробирает до костей. Нас не бьют, больше нет капо, но все мое тело покрыто ранами. Перед отъездом из Биркенау я заболела: мы ничего не ели, но поголовно страдали расстройством желудка! Чтобы не раздражать соседок по нарам своей тошнотой, я вышла на улицу ночью, хоть это было запрещено. Я присела, где смогла, в темноте, как вдруг услышала приближающийся патруль. В страхе и панике я побежала и бросилась в ров, в черную дыру: я не видела, что она была выстлана колючей проволокой. И затаилась там.

В конце февраля мы узнаем, что бригадирам авиационного завода в Рагуне, что под Лейпцигом, требуются рабочие. Рагун – тоже лагерь[12]. И снова Анне-Лизе играет роль посредника. Эти господа задают нам вопросы и, кажется, поражены тем, как мы выглядим. Я утверждаю, что мастерица на все руки: мы все так говорим. И вот мы уже в поезде. Рагун – это рай. Это именно такой лагерь, какими я их наивно представляла себе в самом начале, в Дранси: завод, а рядом с ним – настоящие бараки, разделенные на комнаты. Там стоят не раскладушки или нары, а самые настоящие кровати: штук десять, в ряд. Есть даже по столу со стулом. Роскошество. И большая печь в коридоре, чтобы отапливать барак. В самом конце – ванная, то есть большой таз с проточной водой. Я читала в книгах, в воспоминаниях очевидцев, что там была горячая вода, но я этого не помню. И, конечно же, никакого мыла, только хлорный порошок.

В Рагуне нам выдают платья в полоску – знаменитые платья в полоску! – а также иголки и ножницы, чтобы мы могли подогнать их под себя. Я чувствую себя элегантной. Затем распределяют хлеб. Мы имеем право на одну буханку каждая, представляете: одна буханка на человека! Некоторые набрасываются на хлеб и пожирают его на моих глазах. Я предпочитаю часть сберечь.

Будущее доказывает, что я была права.

Хлеб на самом деле был выдан на четыре дня, – с утра пятницы до вечера понедельника. В понедельник утром девушки, съевшие весь хлеб по прибытии, были не в силах подняться с постели. Желудки у них пусты. В цеху бригадир объясняет, что нам не разрешено обедать в столовой с другими работниками. «Для евреев столовых не предусмотрено», – объясняет он. Нам не привыкать. «Вы будете питаться вечером, в своих бараках».

Однако нам позволено отдохнуть несколько минут в столовой после того, как отобедают другие рабочие. И некоторые из нас пользуются этим, чтобы обшарить мусорки. Девушки находят в них очистки и кости, которые грызут на глазах у рабочих. Рабочие видят, как мы сражаемся за эти объедки. Как они поступают? На следующий день они прячут небольшие кусочки хлеба под станками, на которых мы работаем. Это большой риск, но они все равно прячут.

На протяжении трех месяцев, с февраля по апрель 1945 года, мы вместе с одной венгеркой помогали старику-немцу красить большие металлические пластины и относить их на верстак. Я выживаю благодаря кускам хлеба, припрятанным рабочими.