Возвращение в Освенцим-Биркенау

Возьмите хлебный мякиш, разрежьте на пять частей, и вы получите кусок толщиной в несколько сантиметров: порция на человека. Добавьте небольшой брусочек маргарина. Это и есть ужин каждой из нас, каждый вечер. Для некоторых – очень больных, на пороге смерти, – это максимум того, что они способны проглотить. Для остальных – минимум, на грани выживания. Раз в неделю нам полагается добавка: небольшой кусочек колбасы – по моим воспоминаниям она выглядела как кровяная колбаса, нужно уточнить, так ли это, – или столовая ложка свекольного мармелада. Иногда в нем торчал небольшой кусочек свеклы. Таков был рацион, за исключением тех, чья работа позволяла «организовать». Потому что в лагере не говорят «украсть», вместо этого используют слово «организовать».

Организуют самые находчивые. Вечером по возвращению нас обыскивают наугад – выводят из строя и требуют раздеться. Если из одежды что-то выпадает, человека забивают до смерти, и вот тогда нас могут перевести в другую команду. Естественно, они не могут обыскать весь лагерь. Мы действуем на свой страх и риск. На своем «посту» я ничего не могу организовать. Но через сарафанное радио узнаю о черном рынке, он проходит после переклички, непосредственно перед комендантским часом: это короткое время, когда у нас есть возможность хоть немного принадлежать самим себе. Черный рынок расположен между двумя бараками: те, у кого есть что обменять, держат товар, вытянув руку. «А что ты мне дашь взамен?». Цен нет. Если три человека хотят один и тот же товар, продавщица, естественно, уступает его тому, кто предложит больше. У меня есть что обменять – я не прикоснулась к «добавке». Она кое-чего стоит. Я сразу поняла, что, попробуй я колбасу или мармелад, у меня во рту растеклось бы удовольствие. Именно нечто подобное мне и было нужно, понимаете?

За кусочек колбасы мне удается заполучить миску. Девушка, ее обменявшая, сначала претендует и на мой маргарин. Но нет, мне еще понадобится веревка, чтобы привязывать миску: в противном случае ее, в свою очередь, «организуют». Стоит отвлечься на мгновение, как мимо пройдет какая-нибудь девица и все организует. Сколько я видела депортированных, которые, отправляясь на работу, прятали свои нищенские пожитки, свои жалкие вещицы, и не находили их по возвращении. Так первым прибывшим в лагерь пришла в голову мысль проделывать в мисках дырки, через которые можно вдевать веревку, чтобы привязывать посуду к одежде. В тот вечер, к счастью, мне удалось найти и миску, и веревку, у одной и той же девушки: крайне редко один и тот же человек предлагает сразу два предмета. Она подсказала мне трюк: я привязываю миску на уровне груди.

Я не краду и не делюсь: делиться тут – геройство.

Есть и другой способ улучшить обычный рацион: больница. Говорят, там кормят лучше, чем у нас. Ходят слухи, что у врачей имеется картошка. Но в больнице страшно: там каждый день сортировка. Больница – это смерть. Мы все предпочитаем страдать. Мы идем в больницу, когда больше нет сил, когда не держат ноги и очень плохо. При этом, совсем неизвестно, согласится ли блочная, возьмут ли нас врачи. Они отвечают за количество пациентов: если офицер обнаружит, что больных слишком много, если он почувствует свою власть – немедленно последуют санкции. Но если врач – ваш соотечественник, он может поместить вас в блок для выздоравливающих, где больным раздают «специальное» питание, чтобы поднять на ноги. Вот тут-то мы и можем обменять свою «добавку». Поэтому я иду туда и встаю на заднем дворе больницы, рядом с дверью. Я протягиваю свой товар – маргарин, и ожидаю получить вареный картофель, у меня текут слюнки, но эти ублюдки нацисты так его варят, что остаются одни шкурки. Я обмениваю свою добавку на горсть очисток. Несмотря ни на что, в тот день мне улыбнулась удача: желудок полон.

Вечером первого дня я решаю не съедать свою порцию целиком. Оставляю небольшой кусочек хлеба на завтра. Я сплю на нем: кладу под голову свитер, а под него – хлеб. Когда просыпаюсь, хлеба уже нет. Это должно послужить мне уроком. Но не служит.

Странно, старшеклассники, с которыми я езжу в Освенцим и Биркенау с начала 2000-х годов, и даже младшие ребята 9-10 лет, которым я рассказываю свою историю в школах и которые задают мне вопросы, спрашивают о множестве важных вещей, но никогда – о голоде. В то время как лагерь – это постоянный голод. Я даже думаю, что была одержима голодом.

Школьники никогда не спрашивают: «Что вы ели?».