Возвращение в Освенцим-Биркенау

Какие вопросы они задают? «Вы видели Гитлера?». Также они спрашивают о месячных, иногда прямо перед окончанием нашей встречи: «Как Вы обходились?». Я объясняю, что никак. У очень многих менструации просто не было. Происходило ли это из-за питания? Страха? Гигиенических условий? По прибытии в лагерь у некоторых месячные еще были. Я помню одну девушку, у которой в лагере они пришли впервые. Ее привезли из лионской тюрьмы Мон-Люк. Повторю – мы носили не полосатую форму, а поношенную одежду. В то время все платья, все юбки были на подкладке. Ею эта девушка и воспользовалась. Поначалу и остальные использовали подкладку одежды, чтобы подтираться в туалете.

Я рою канаву. Дождь льет, как из ведра. Земля превратилась в месиво. Я вся в грязи. Мы работаем с Симоной[9], у которой, как и у меня, осталось на голове немного волос. Ливень настолько сильный, что даже капо надоело мокнуть. Поскольку поблизости нет ни солдат, ни барака, она разрешает нам укрыться под пустой сторожевой вышкой, и сама тоже идет в укрытие, чуть поодаль. Я помню, что на земле была расстелена стекловата, должно быть, она очень кололась. Мы с Симоной, насквозь промокнув, ложимся, тесно прижавшись друг к другу в попытке согреться. Мгновение мы лежим так, согреваясь теплом друг друга, и засыпаем. Который час? Дождь прекратился. Капо, имеющая репутацию самой злобной из всех, вытаскивает нас из-под вышки и вдруг приходит в восторг от Симоны: «Ты слишком красива, слишком красива, чтобы ходить в этих лохмотьях, я принесу тебе платье. И ты слишком прекрасна, чтобы оставаться здесь, я найду для тебя лагерь, где тебе будет не так тяжело». Симона отвечает, что не может оставить это место: «Со мной мама и сестра». Я жду, что капо осадит ее, скажет, что это не ее забота, что ей все равно, но нет, капо соглашается: «Хорошо, сможешь взять с собой мать и сестру!». Должно быть, у капо есть какие-то связи.

Капо, как и обещала, вернулась с платьем, которое Симона подарила мне. Почему мне? Я часто задавала себе этот вопрос. Почему она не предложила его своей матери или сестре? Может быть, она пожалела меня? Я была свидетельницей всей этой сцены, но капо не обратила на меня никакого внимания. Это означает, что я некрасива в своих юбке и кофте. Я все время проводила одна в своем углу, у меня не было знакомых, я отправила отца с братом на смерть. И Симона подарила мне платье. Без нее я бы, наверное, совсем упала духом…

А упасть духом означало приблизить свой конец.

Вскоре после этого случая Симона отбыла вместе с матерью и сестрой в другое место. Что касается платья, какова была его судьба? Сколько бы я ни копалась в памяти, ничего не могу вспомнить.

Каждый приказ сопровождается избиениями. Нас постоянно избивают, целыми днями, ни за что. Нас охаживают прутами. Нас толкают, мы падаем на землю, снова поднимаемся. Это продолжается постоянно, настолько, что я теряю чувствительность к боли. Я не знаю, есть ли у меня синяки, я больше не обращаю на них внимания. Я не знаю, страдаю я или нет, я больше об этом не думаю. Но я наблюдаю за своими ранами, которые способны инфицироваться и превратиться в абсцесс. У меня много таких открытых ран. В больницу идти бесполезно. Их первый порыв – отправить тебя обратно, второй – убить. Лучше самой позаботиться о себе. Я быстро учусь. Говорят, что в моче содержится аммиак, что он подсушивает открытые раны; я вспоминаю ту девушку в туалете в свой первый день, и, как и она, писаю на руки, чтобы залечить раны, и прежде всего трещины, как могу.

Однажды меня избивают сильнее обычного. Это мой шанс.

Я в Биркенау уже очень, очень давно. По меньшей мере полгода. В 1942 или 1943 году депортированные, которых не отправили в газовые камеры сразу по прибытии, погибали через два-три месяца. В 1944 году правила немного ослабили, однако непрерывные проверки никуда не исчезли. Требуют раздеваться догола: я привыкла, нагота меня больше не смущает. Для тех, кто что-то «организовал», все кончается очень плохо: предмет падает на пол. Человек тут же исчезает, людей забивают. Но проверки также служат для того, чтобы убедиться, что мы не больны, чтобы следить за нашим состоянием. Солдаты боятся заразиться: вшами, чесоткой.

Каждое воскресенье во второй половине дня проводится проверка. Это означает, что мы должны раздеться догола. Наша одежда, пусть и жалкая, все еще кое-как прикрывает нас. Без одежды мы перестаем быть похожими на людей. От меня остались лишь кожа да кости, но это еще ничего по сравнению с остальными девушками, которые совсем превратились в скелеты. Я все еще способна держаться на ногах. Но они? Как держатся они? Выпирающие кости таза… ужас. Им недолго осталось. Таких называют мусульманками. Я не знаю, почему и откуда пошло это слово, изменившее значение с течением времени?