Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры

В литературе и на театральной сцене память о комедиях Мольера остается определяющей в изображении медицинской профессии, а само изображение – прецедентным к «фоновому знанию» просвещенного читателя и зрителя XVIII в. Россия не была в данном случае исключением [Родиславский 1872: 38–96; Филиппов 1915; Дынник 1933: 276–279, 309; Lojkine 1973: 85–93). Помимо Мольера, дополнительную роль в сатирической типизации образа врача сыграл Пьер Огюстен Бомарше, изобразивший в «Севильском цирюльнике» (1775) ревнивого дурака-доктора и доверивший жуликоватому Фигаро не только бритву, но также (в соответствии с реальной профессионализацией цирюльников) – ланцет и клизму (Фигаро в 4-м явл. 1-го действия: «Я живу в доме, хозяином которого является доктор <…> я его цырюльник, хирург, аптекарь. Когда ему требуется бритва, ланцет или же клистир, он никому не позволяет к ним прикоснуться, кроме вашего покорного слуги»). В России традиции балаганного театра, выставлявшие вооруженных клистирами докторов достойными поношения и битья (в одной из ранних русских интермедий, поставленных при дворе Анны Иоанновны, клистирами распоряжается Арлекин, а герои жалуются, что «проклятое клиштерное становление досаждает» [Перетц 1917: 73, 452])[206], постепенно вытесняются несравнимо более психологизированными образцами театрального репертуара европейских столиц, хотя в ранних русских переделках того же Мольера обе традиции существенно не различаются (см., напр., сценический ремейк под характерным названием «О докторе битом» [Варнеке 1913: 59, 79]). Даже без оглядки на Мольера образ врача, вооруженного клистиром и ланцетом, вызывал смех хотя бы потому, что давал повод для скабрезных шуток. В русскоязычных фацециях XVII в. встречаются анекдотические сцены, обыгрывающие разницу врачебного и «природного» кровопускания, возможного для женщин [Памятники литературы Древней Руси 1989: 117]. Напрашивающиеся аналогии с клистиром, конечно, также не нуждались в комментариях. Театрально авторизованная Мольером сатира на врачей встречает, однако, не только сочувствие, но и протест. В 1760 г. анонимный врач – автор статьи «О людях, кои думают про себя, что они здоровы», опубликованной в ежемесячнике «Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие» (№ 3), вспоминает о Мольере, чтобы противопоставить расхожему представлению о мнимых больных убеждение о мнимом здоровье многих из тех, кто игнорирует медицину; особенно это относится к полнотелым согражданам. Им автор предписывает «много рассуждать мыслями», «телом отправлять тяжелую работу», но прежде всего – кровопускание, потение и клистир. Противники медицины – если не руководствуются Мольером непосредственно – также воспроизводят узнаваемые благодаря ему стереотипы. Один из таких критиков, не чуждый литературного творчества адъюнкт Академии наук по ботанике и статс-секретарь Екатерины II Г. Н. Теплов (1712–1779), написал брошюру «Рассуждение о врачебной науке, которую называют докторством» (СПб., 1774). В аргументации Теплова медицина – это псевдонаука, источник корыстолюбия и, кроме того, причина болезней. Вместо того чтобы предоставить врачевание всеисцеляющей Натуре, врачи стремятся «управлять нашими болезнями» и «даже здоровье наше стараются сделать больным»: «Они здоровому предписывают диету, кровь по весне повсягодно пускать, заставляют принимать в месяц поединожды слабительное <…> и многие заповеди делают здоровым, для запасной обороны от болезни: обороны такой, от которой самые после болезни начинаются, когда Натура в человеческом теле встревожена» [Рассуждение о врачебной науке 1774: 21][207].

Рис. 5. «Проглоти, собака». Офорт Ф. Гойи из серии «Капричос». 1798 г.

Авторы литературных и особенно драматургических произведений в сатирическом изображении врачей редко обходятся без упоминания о кровопускании. Федор Эмин забавляет читателей «Адской почты» наставлениями в наиболее надежном способе врачевания: «Надо сколько возможно привести к ослаблению больного и, помучив его, приступить к главному лечению – кровопусканию». Князь Д. П. Горчаков вверяет ланцет врачу Абульфидару – персонажу комической оперы «Калиф на час» (1786), убеждающему зрителей, что именно так он вернет рассудок главному герою оперы – Абдалле, вообразившему себя калифом[208]. Екатерина II тогда же изображает в комедии «Обманщик» (1786) лекаря, верящего в кровопускание как в универсальное средство от всех хворей, и доктора, настаивающего как будто бы на необходимости лекарств, но, как выясняется, тоже лишь дополняющего ими кровопускания: