Врачи, пациенты, читатели. Патографические тексты русской культуры

О распространении, которое принимала практика «прочищающей терапии», и о доверии пациентов к этой практике в XVII–XIX вв. можно судить по хрестоматийным прецедентам: подсчитано, к примеру, что Людовик XIII в течение одного года получил от своего лейб-медика Бувара (Bouvard) 47 кровопусканий, 215 рвотных и слабительных и 312 клистиров (т. е. без малого один клистир в день). Другой поклонник кровопускания и слабительного, Гёте, из года в год ежедневно пил, по предписанию врачей, мариенбадский Kreuzbrunnen (ежегодно более 400 бутылок), прибавляя к нему горькую соль, пилюли из ревеня, ялапы и азафетиды [Бразоль 1896]. Литературные иллюстрации медицинской практики XVII–XVIII вв. редко обходятся без упоминания о кровопускании и клистире, если не более того – ограничиваются ими. Однако именно в контексте литературной истории мы сталкиваемся с любопытным парадоксом. Резонно предположить, что примеры литературной тематизации медицины должны служить сочувственной иллюстрацией основного тезиса гуморальной патологии о конститутивном для человеческого организма взаимодействии телесных жидкостей и терапевтической пользе очистительных процедур, но ситуация оказывается сложнее, если принять во внимание почти исключительно сатирическую – пейоративную и инвективную – модальность в литературной репрезентации тех медицинских практик, которые по идее выражают указанный тезис наилучшим образом. Говоря попросту, выясняется, что медицинская теория существует сама по себе, а ее литературное выражение (resp. «отражение») – само по себе. История литературы конфликтует с историей медицины, а «здравый смысл» врачей и пациентов отличается от «здравого смысла» авторов комедий, их читателей и зрителей.

Неизбежной иллюстрацией медицинских практик, обязанных своим авторитетом гуморальной теории, служат пьесы Жан-Батиста Мольера, в изображении которого медик – шарлатан, извлекающий выгоду из своего умения пустить кровь и ставить клизмы, а пациенты тем глупее, чем охотнее они претерпевают нещадную и малопривлекательную терапию [Dandrey 1998; James 1998: 35 ff]. Мольер не был первым, кто сатирически описывал ревнителей кровопускания и клистира. Образ придурковатого врача был хорошо известен итальянской commedia dell’arte и балаганному театру [Nicoll 1986], но именно Мольер выводит его на публичную и, что немаловажно, «аристократическую» сцену. Начиная с первой постановки «Лекаря поневоле», «Летающего доктора» и «Мнимого больного» (в 1673 г. Мольер, игравший в этой постановке роль врача, умер во время спектакля) мольеровские комедии, а вместе с ними карикатуры на врачей не покидают театрального репертуара европейских столиц. Дело не ограничивается литературой и сценой: вслед за Мольером Антуан Ватто в «Сатире на врачей» («Что я вам сделал, проклятые убийцы», 1704–1707) живописует ретивых эскулапов, в профессиональном пылу гоняющихся за галантной публикой с клистирами в руках[202]. Клистир надолго становится кульминационной деталью литературной и живописной сатиры (работы Николя Лавренса, Жан-Оноре Фрагонара, Франсуа Буше, Луи-Жана Деспре)[203]. Франсиско Гойя сделает его темой нескольких офортов, превратив анекдот в повод к мрачному философствованию. На хронологически раннем из них, вошедшем в серию «Капричос» («Tr'agala, perro» – «Проглоти, собака», 1798; рис. 5), монструозный лекарь с огромным клистиром схож с инквизитором, а сопутствующий офорту комментарий напоминает о социальном – если не экзистенциальном – кошмаре: «Живущему среди людей не миновать клистира. А кто противится – пускай поселится в пустыне. Там он поймет, что одному – клистир не меньший»[204].

Символическая мораль привычной процедуры педалируется Ф. Гойей и на двух других, выполненных им десятилетия спустя рисунках на тот же сюжет («Лояльность» и «Клизма», 1824–1828)[205].