Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями

Не стоит забывать и о том, что в Иране одни из самых строгих антинаркотических законов в мире. Ежегодно множество людей получают смертные приговоры. При этом сомнения в эффективности этой меры есть как у внешних наблюдателей и правозащитников, так и у самих властей. В результате в 2018 году власти страны пошли на заметную либерализацию законодательства. Если раньше смертный приговор выносили за хранение 5 килограммов опиума или 30 граммов героина или синтетики, то после изменений виселица грозит уже за 50 килограммов опиума, 2 килограммов героина или 3 килограммов метамфетаминов.

Перемены моментально сказались на статистике. По данным правозащитников, в 2017 году в Иране казнили 507 человек, из которых 288 — за наркотики. Однако в 2018 году, после упомянутой либерализации законов, смертный приговор привели в исполнение для 225 заключенных, из которых 91 был обвинен в хранении наркотических средств.

Впрочем, тренд на снижение как общего числа смертных казней, так и количества соответствующих решений в связи с хранением наркотиков оказался краткосрочным. Пиковым в этом плане был 2015 год, тогда в Иране казнили почти тысячу человек. К 2018–2021 годам число казней упало до 250–300 в год — при реформисте Рухани государство было склонно к либерализации как собственно законов, так и правоприменения. Разворот в обратном направлении произошел сразу, как консерваторы заполучили Меджлис и кресло президента в 2021 году занял Раиси. В 2022 году, согласно данным Amnesty International, в Иране число смертных казней подскочило почти в 2 раза (до 576), из них 255 казней пришлись на преступления, связанные с наркотиками. Негативный тренд на этом не прекратился. По итогам 2023 года смертных казней в Иране уже было 853, при этом больше половины из них (481) связаны с наркотиками. Любопытно, что законы в этот период особых изменений не претерпели, но заметно трансформировалась правоприменительная практика[66].

В целом пример Исламской республики подтверждает общемировую тенденцию. Главный фактор, способствующий потреблению наркотиков в мире, — социально-экономическая ситуация. В стране, где уже многие годы безработица среди молодежи составляет десятки процентов, а люди массово мечтают уехать, вопрос наркомании невозможно решить угрозой повешения. О какой эффективности смертных казней можно говорить, если наркокурьеры разъезжают с банковскими терминалами и в стране проходят экстази-вечеринки по пятьсот человек? К слову, на одну из таких тусовок я так и не решился сходить.

Парадокс одиннадцатыйСвободное искусство в теократии

С точки зрения вклада в мировую культуру Иран прежде всего известен своей литературой: Хафиз Ширази, Фирдоуси, Саади и Омар Хайям по праву входят в число величайших поэтов всех времен. В то же время выдающаяся иранская литература принадлежит в основном Средневековью — ни XX, ни XXI век не породили признанных во всем мире иранских писателей. Однако уже в годы Исламской республики на мировую арену вместо поэтов вышли иранские режиссеры, которые сделали местное кино постоянным гостем ведущих мировых кинофестивалей. Для многих этот феномен стал настоящим откровением: как настолько свободное и смелое творчество возможно в исламской теократии? На самом деле искусство в стране зачастую ускользает от официального дискурса: не противостоит ему, но и не поддерживает — и такое положение дел вполне устраивает всех, включая саму Исламскую республику.

Страна поэзии

Когда в далеком 2008 году я поступил в РУДН и явился на день выбора иностранного языка (проходил он в конце августа, всего за пару дней до начала занятий), персидский не стремился учить никто. В том году студентам восточного направления предложили три опции: китайский, арабский и, собственно, язык Омара Хайяма. Поэта, жившего на рубеже XI–XII веков, упомянула представительница кафедры, живописавшая прелести изучения персидского, — мол, уже скоро сможете читать его в оригинале. Звучало привлекательно, но других весомых аргументов в пользу выбора в ее речи не прозвучало: все-таки слишком редкий язык, да и перспектив мало. Так что я пошел на арабский, чтобы через четыре года неожиданно приблизиться к Омару Хайяму благодаря коту Тимофею.

Персидский в тот день, несмотря на все увещевания, выбрали лишь пятеро студентов (на арабский набралось три группы примерно по десять человек, на китайский — пять таких же групп). Доучились до конца трое. Впрочем, о плачевной ситуации в российской иранистике я уже писал во введении.