Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями

Именно поэтому мне так импонирует такийе Моавен оль-Мольк – это не просто мечеть, а формула иранской нации в архитектуре, средство наглядной пропаганды эпохи поздних Каджаров, которое прекрасно иллюстрирует, как видела себя элита тех времен. Ислам напрямую переплетается с доисламским прошлым, а нынешние правители выглядят преемниками легендарных шахов из культового эпоса. Так формировалась сама идея иранского национализма. Случилось это именно на рубеже XIX и XX веков – тогда в Иране зародилось то, что более поздние исследователи окрестят концепцией «бессмертной иранской нации». Она доминирует в Иране и по сей день.

Истоки национализма

Теория формирования национализма говорит нам о том, что нация как феномен зарождается с появлением печатного станка, когда информация становится доступной массам, а чтение из прерогативы элиты превращается в повсеместное занятие. Книги печатают на местных языках, что позволяет населению территории осознать свою общность, понять, что они принадлежат к чему-то большему, чем конкретная община, деревня, цех или город – но при этом к чему-то более специфичному и конкретному, чем религия. Этот процесс шел постепенно, и первые в мире нации сформировались в XVIII–XIX веках, прежде всего в Европе. Затем идеология национализма начала победоносное шествие по планете: люди постепенно осознавали себя бразильцами, алжирцами, австралийцами и так далее – в конечном итоге все страны мира превратились в национальные государства.

В Иран печатный станок, механический двигатель национализма, пришел поздно. В отличие от европейских языков, в арабской письменности буквы меняют свой вид в зависимости от того, где расположены в слове: в начале, в конце или в середине. Иными словами, нельзя было просто взять западную технологию книгопечатания и заменить латиницу на арабские харфы (буквы) – необходима была новая техника. Поэтому в странах, где доминируют языки, использующие арабскую графику, включая персидский, печатные книги появились заметно позднее Европы и Америки.[22]

Только в начале XIX века, в эпоху династии Каджаров, печатный станок стал широко применяться в Иране. Тогда же иранская элита, после неудачных войн с северным соседом и растущей экономической зависимости от Британской и Российской империй, начала осознавать: их страна бесконечно отстала от ведущих мировых держав. Чтобы понять, в чем дело, многие иранцы принялись путешествовать в европейские страны, изучать иностранный опыт. Как это часто бывает, ключевая задача перед иранскими правителями стояла строго утилитарная – реформировать армию по западному образцу. Но одновременно эмиссары разбирались в устройстве европейской экономики, с восхищением следили за работой парламентов и других институтов власти. Путешественники возвращались в Иран из Европы, а вместе с ними в страну проникали западные идеи. Так, Мирза Салех Ширази, сын купца из Тебриза, ставший успешным военным переводчиком при Каджарах, отправился на учебу в Англию в 1815 году. Британские порядки поразили военного чиновника, и в Иран он вернулся поборником свобод, конституционализма и развития наук. В 1837 году Мирза Салех начал выпускать первую в истории Ирана газету[23].

К середине века под влиянием европейских примеров в Иране появились первые ростки национализма – по следам европейцев элита задумалась о понятиях патриотизма, родины и иранского единства. Тогда зарождавшаяся прослойка иранских просветителей, которую позже назовут термином «роушанфекран», «ясно мыслящие», впервые начинает использовать термин «меллят», то есть нация (формально слово применялось и раньше, но только в контексте «исламской нации» как сообщества религиозных людей). Они собирают тайные кружки, где обсуждают эту идею, размышляют об отличительных чертах своей нации в статьях и книгах.

«Ясно мыслящим» было на что опереться в этом деле: почва для национального самосознания в Иране в XIX веке была плодороднее, чем во многих других странах, озаботившихся идеей нацбилдинга – к примеру, в Западном полушарии до XVIII–XIX веков государств в современном понимании вообще не существовало, и на тот момент было не так-то просто объяснить, почему, скажем, бразильцы – уникальная нация и должны держаться вместе. Ведь Бразилия только появилась на карте мира, а ее население по большей части составляли мигранты.

Иранцы, напротив, на своих территориях жили тысячелетиями и могли похвастаться готовым национальным мифом, который большинство жителей знали по все той же поэме «Шахнаме» («Книга царей») Фирдоуси. Миф этот прост: Иран – земля добрых и трудолюбивых людей, на которую постоянно нападает Туран, страна агрессивных кочевников, живущих к северо-востоку, за реками Амударья и Сырдарья. Именно к этому мифическому Ирану с XIX века возводят генеалогию страны. Книга «Шахнаме» стала одной из самых издаваемых в стране. На этом фоне популярность быстро обрели и новые для Ирана понятия, вроде уже упомянутого «меллят», а также «мелли» – «национальный».