Всем Иран. Парадоксы жизни в автократии под санкциями

Ошибочно думать, что санкции касаются только отношений с западными странами. Многие считали, что европейских инвесторов просто сменит Китай. Пекин и правда на фоне санкций стал главным торговым партнером Ирана, заняв место Европейского союза. Однако и ирано-китайская торговля из-за санкций упала в 2,5 раза: в период без санкций в 2017 году стороны наторговали на $37 млрд, а в 2022‐м – менее $16 млрд.

Похожая история произошла и с Объединенными Арабскими Эмиратами. В середине 2000‐х эта страна считалась главным финансовым хабом Ирана. Торговый оборот между государствами ежегодно рос на 30 %: с $2,2 миллиарда в 2001 году до впечатляющих $24 миллиардов в 2010‐м. Но потом пришли санкции. Формально Эмираты к ним не присоединились, но к давлению со стороны Запада прислушались. Многим иранцам начали закрывать счета, перестали продлевать вид на жительство. Торговля Ирана с ОАЭ в начале 2020‐х оставалась значительной – на уровне $13–14 миллиардов. Но это далеко от рекордных показателей прошлых лет, не говоря уже о том потенциале, который просматривался до введения жестких санкций. В этом вопросе, как и во многих других, введение жестких санкций в 2011–2012 годах делит историю Исламской республики на «до» и «после».

Главная проблема

К началу 2024 года макроэкономические показатели Ирана не выглядят чем-то ужасным. Восстановительный рост после экономического шока от демарша Трампа еще продолжается. 2020 год показал рост реального ВВП в Иране около 3,5 %, 2021 – почти 5 %, затем в 2022 – чуть меньше 4 %, а в 2023 рост составил около 5 %.

Однако это подсчеты в иранских риалах, подверженных инфляции. Как отмечают эксперты-экономисты, в долларовом выражении ВВП снизился с $554,8 млрд в 2022 до $403 млрд в 2024. При этом на душу населения в этот же период ВВП упал с $6,528 до $4,741. То есть в долларовом выражении покупательная способность рядовых иранцев за год обрушилась на 28 %. Число людей за чертой бедности растет.

Народу Ирана было бы легче перенести проблемы с экономическим ростом, не сопровождайся они сумасшедшим взлетом цен. На волне ядерной сделки Рухани победно заявлял, что инфляция в 2016 году составила всего 7 %, в 2017 – 8 %. Однако после возвращения Трампом санкций в 2018 году инфляция моментально подскочила почти до 20 %, а в 2019‐м – до 40 %. Примерно на этом уровне – 40–50 % – она и сохраняется в последующие годы. И это только официальные цифры, критики утверждают, что реальная инфляция в полтора-два раза выше.

Не менее остро стоит вопрос девальвации валюты. В начале 2018 года за один доллар в обменниках предлагали чуть больше 40 тысяч риалов. В начале 2023 года за доллар уже давали около 500 тысяч риалов – за пять лет национальная валюта обесценилась к доллару в 12,5 раз. Туристы регулярно выкладывают в соцсети видео, где за 100–200 долларов получают гигантские пачки иранских денег. Без местной банковской карты (а международная не работает) ты обречен таскать с собой огромное количество купюр.

Основная причина экономических сложностей в Иране кроется не во внешних факторах – санкциях или внешней торговле – а во внутренних. Сумасшедшая инфляция вызвана чудовищным дефицитом бюджета: чтобы покрыть его, власти Исламской республики вновь и вновь включают печатный станок, что ведет к дальнейшему обесцениванию местной валюты. Другие проблемы: коррупция, недостаток валюты, разрыв цепочек поставок из-за санкций – несомненно, тоже играют свою роль. Но главная причина структурных проблем – все же бюджетный дефицит, вызванный неэффективной социальной политикой. Не Трамп, не Обама и не какой-то еще внешний враг придумали бензин по 5 центов за литр, бесплатное электричество для мечетей, «субсидированные» доллары для ключевых экспортеров в 5–10 раз дешевле рынка и прочие расходы, камнем висящие на бюджете. Исламская республика сама развернула социалку, которую не может потянуть.