Всему свету голова

Адам Мицкевич в парижских лекциях о славянских литературах 11 февраля 1842 г. завёл речь о Екатерине II и представил убедительные доказательства её величия. Ему «Бог дал в помощь Свою истину, которая уничтожает всякую ложь» (из Ориген).

Он сказал: «Царица Екатерина была немкой, но в жилах её текла и славянская кровь. Она была принцессой Ангальт-Цербстской. А Цербст не что иное, как Сербице или Сербище, страна славянская, населённая сербами и с давних пор онемеченная, где царствовал норманский род Ангальт… Одарённая той прозорливостью и сметливостью, которые свойственны северным славянам, она в то же время была настойчива в проведении своих замыслов, беспощадна в их осуществлении; она подчас являла черты характера истинно монгольского». –

Внимание!

термину «монгольство» Мицкевич придаёт общеевропейское содержание: тирания и жестокость; применяет его к французской революции, некоторым европейским монархиям XVIII в., тогда как в наше время этот термин замещён «фашизмом». Екатерина не была монголкой по крови, но была воистину монголкой по складу ума, по своему воспитанию – она «смолоду получила военное воспитание», говорит в своей речи Мицкевич. Но «по усвоенным ею принципам XVIII века, которыми она руководствовалась, пожалуй, никто так полно не претворил в жизнь идеалов этого века, как она. Эта женщина олицетворяла поистине непостижимое сочетание духа XVIII века с системой государственности, усвоенной ею у великих князей московских, чьими представителями были Иван Грозный и его преемники. Славянской душе привили холодную, равнодушную, рассудочную культуру… Екатерина совершала дворцовый переворот под предлогом восстановления власти славянства…» [6].

Добавить можно только слова самой Екатерины о братьях Орловых, «страстно привязанных к ней» и сподвижниках во время захвата престола, в то же время эти слова подходят к ней самой. Она «блестит уменьем управлять людьми, осторожной смелостью в больших и малых делах, большим присутствием духа и авторитетом, заслуженным её поведением» [3, 275]. В письме к Понятов(скому), описывая картину выступления из Петербурга в Петергоф с целью захвата Императора Петра III, её мужа, она решилась всего на несколько слов о себе, как она выглядела тогда: «Около 10 часов вечера я оделась в гвардейский мундир, – потому что я уже была провозглашена полковником с большим одушевлением. Я поехала верхом, и мы оставили только несколько человек из каждого полка для охраны моего сына, который оставался в городе. Я отправилась во главе всех войск, мы ехали всю ночь до Петергофа» [4, 272].

Умный Ключевский, и это видно, высыпал из учёного рукава на головы «гостей», своих слушателей и читателей, золотые монеты слов о том, как выглядела Екатерина во время похода на Петергоф: «Вечером 28 июня (1762) Екатерина во главе нескольких полков, верхом, в гвардейском мундире старого петровского покроя и в шляпе, украшенной зелёной дубовой веткой, с распущенными длинными волосами, рядом с княгиней Дашковой тоже верхом и в гвардейском мундире, двинулась в Петергоф» [5, 248]. Эту картину поездки в Петергоф можно дополнить словами Екатерины для другого случая, когда она была уже императрицей. Она обратилась к Потёмкину с просьбой: «Пожалуй, нарядите меня для Петергофа, чтоб мы у всех глаза выдрали…» [2, 117]. Тут же нарисовался у меня в уме образ молодого Наполеона с распущенными длинными волосами в «гвардейском» мундире верхом на вздыбленном коне, и возникла мысль: Екатерина – Наполеон. Но в Интернете я так и не нашёл такой портрет Наполеона. Видимо, у меня совместились два его портрета: пеший, с распущенными длинными волосами, в мундире с саблей наголо – Наполеон Бонапарт на Аркольском мосту. Жак Антуан Гро, 1797. И второй: Наполеон в шляпе, закутанный в развевающийся тёмно-оранжевый плащ с выброшенной вперёд правой рукой на вздыбленном светло-сером арабском жеребце Маренго – это Наполеон на перевале Сен-Бернар. Давид, 1801.