Вся мировая философия за 90 минут (в одной книге)

— И если снова обратиться к параллели с отдельной личностью, то мы увидим, что с европейским народом можно сопоставить личность, выбравшую способ проявления воли, соответствующий подчиненности (в идеале — «до совершенного лишения себя своей свободы») «мировому сознанию», определяемому божественным источником. Поэтому, в отличие от древних, европейские народы не предоставлены самим себе, а именно ведомы внешней по отношению к ним божественной силой.

Европейские народы в своем историческом развитии ориентируются на некие идеалы, которые заданы извне, они буквально не от мира сего. Таким образом, эти идеалы не выработаны европейскими народами в соответствии с конкретными условиями их жизни— географическими, климатическими, а также традициями, выросшими естественным путем из естественных обстоятельств жизни, а именно, заданы божественным источником.

Чаадаев указывает также, что в древности «человек поневоле был обречен на искание образца в самом себе». Удивительно, что современный европейский философ (Чаадаев не называет имен, но явно подразумевает И. Канта и Ф. Фихте), уже имея перед собой «возвышенные наставления, преподанные христианством <…> все еще подчас упорно пребывает в том кругу, в котором был замкнут древний мир, а не помышляет о поисках образца совершенного разума вне человеческой природы», который раскрывается в божественном откровении.

Для Чаадаева принципиальной является эта формула о «разуме вне человеческой природы», то есть разуме, не вытекающем из человеческой природы, но тем не менее выступающем в качестве объединяющего образца для исторического развития европейских народов.

По Чаадаеву, материал старого мира был использован для построения нового, и материальная основа нравственного порядка осталась прежней. И сколько бы ни было духовных сил, рассеянных по земле, — Чаадаев пишет о «деятельных и сосредоточенных способностях с Севера» и «пылких силах Юга и Востока», — все эти духовные силы соединились в день появления христианской идеи, «чтобы зародились поколения идей, элементы которых были до тех пор погребены в самых таинственных глубинах человеческого сердца».

Итак, в основе культуры европейских народов лежит, несомненно, тот материал, в том числе и идейный, который обусловлен конкретными условиями их жизни. «Но, — замечает Чаадаев, — ни план здания, ни цемент, связавший воедино эти разнообразные материалы, не были делом рук человеческих: все совершила пришедшая с неба мысль».

То, что европейские народы ведомы идеей истины, которая не является делом рук человеческих, то есть не самими этими народами выработана, Чаадаев называет осью, «вокруг которой вертится вся сфера истории», и этот факт «объясняет и доказывает явление воспитания человеческого рода».

Чаадаев подчеркивает значимость процесса «воспитания» человеческого рода под действием идеи истины, которая не выработана самими европейскими народами, но задана божественным источником. Этот процесс необходимо поставить «вне обычного течения человеческих действий». И дальше он формулирует мысли, опираясь на которые, мы сможем перейти к чаадаевскому учению о конечной цели исторического развития.

Философ пишет об определяющем влиянии на человеческий разум идеи божественной истины и о том, что эта идея обогатила человеческий разум новыми силами. Но главным является «произведенное этим событием уравнение умов», которое «сделало человека ищущим истину и способным познать ее во всяком положении, в любых условиях — вот что налагает на эту эпоху от начала до конца поразительную печать Провидения и высшего разума».

Главный результат воспитания человеческого рода под действием божественной идеи состоит в уравнении умов. Оно заключается в том, что европейский человек — независимо от личного развития и эмпирических условий своего бытия — теперь, так сказать, обречен на поиск и познание истины самой по себе; той истины, которая уже не обусловлена специфическими условиями существования данного народа, или данной исторической общности, или данной конкретной личности.

Европейского человека интересует не только и не столько истина, позволяющая ему ориентироваться и поступать более или менее правильно в конкретных жизненных обстоятельствах, сколько истина божественного откровения, в отношении которой уже «нет ни эллина, ни иудея».