Вы друг друга стоите

Ленточки Николаса из списка отличников средней школы висят в рамке сразу напротив входа в столовую. Все доказательства, что у Роузов есть еще и дочь, тщательно уничтожены везде, кроме одной комнаты, которую они называют «малой гостиной». Там стоит большое фортепьяно, полчище фарфоровых кошек и портрет Хезер c последнего курса. На заднем плане видны лазерные лучи, а на самой Хезер – подтяжки c черными резинками. Ее мать иногда говорит о ней так, словно она умерла. Николас рассказал мне, что его сестра диджей, ставит электронную танцевальную музыку, и уже за одно это она стала моим любимым членом этой семьи.

– Наоми! Дорогая! Как я рада тебя видеть, – восклицает Дебора и наклоняется ко мне, поцеловать воздух сначала у одной щеки, потом у другой. Этому ледяному выражению лица и умению говорить гадости исподтишка она научилась у своей свекрови (по-настоящему устрашающая личность, с которой я виделась лишь раз до того, как дьявол позвал ее домой).

Честно, эта женщина понятия не имеет, где она находится. А живем мы – с ума сойти! – в Моррисе. Половина населения покрыта шерстью и питается ягодами из леса.

Первая личная встреча с Деборой была травмирующим опытом. Она постоянно строчила в «Бофор Газетт» такое количество жалоб на жизнь в целом, что они выделили ей колонку советов под названием «Дорогая Дебора», где она с тех пор выжимает из себя жемчужины мудрости для верных читателей по всей стране. Мне-то известно, что все «жемчужины» Деборы – только бижутерия, потому что она ни разу не решала проблемы сама, а всегда бросалась за помощью к Николасу.

Фотографии, которая прилагается к ее разглагольствованиям, не меньше пятнадцати лет. У нее та же короткая прическа из аккуратно уложенных отдельных прядей, только мелирование стало заметнее, а кожа вокруг глаз натянулась, хотя сами они, похоже, уменьшились вполовину. Серьги она носит такие тяжелые, что мочки вытянулись, достигнув длины в пять сантиметров.

Она сжимает мое лицо мягкими прохладными ладонями. Сомневаюсь, что в ней течет кровь. Иногда ее лицо слегка розовеет, но это только потому, что ее слишком долго держали на зарядке и разъем перегрелся.

– Господь всемогущий, Наоми, ты отрезала волосы! И прямо перед свадьбой! О чем, скажи на милость, ты думала? Какой мастер тебя обслуживал, я добьюсь, что ее уволят!

Я ерошу свою ужасающе короткую челку, а Николас прячет усмешку, довольный, что все оскорбления вместо него мне выскажет его мать.

– Это такой стиль. Как у Амели. – Все, с этого момента буду ссылаться на Амели в качестве оправдания своей халтуры. Буду приводить ее в сравнение, когда только смогу.

Дебора выглядит так, будто во рту у нее целый рой пчел.

– При твоей форме лица челка тебе совершенно не идет. Хотя, уверена, ты это уже поняла и записалась на процедуру наращивания волос. – И, не дожидаясь подтверждения, торопится продолжить изучение моей внешности – как и всегда при наших встречах. – Ты вообще вся выглядишь из рук вон плохо, дорогая. Такая выцветшая и распухшая. Ты нездорова?

– Да! – радостно соглашаюсь я и обнимаю ее, чего никогда не делала раньше (вы только посмотрите, сколько новых развлечений!), чувствуя, как шевелятся и хрустят кости под строгой одеждой. Ключица выпирает так сильно, будто ее скелет закопали недостаточно глубоко.

Она дергается, вырываясь, покрытая моими воображаемыми микробами.

– Наоми шутит, – жалобно встревает Николас. – В машине она говорила, что чувствует себя хорошо.

Дебора хлопает себя по груди, будто ощутив учащение сердцебиения, и ведет нас в гостиную, похвастаться новой вешалкой (из гигантской секвойи за тысячу двести долларов) и выслушать комплименты. Я чувствую запах еды и предвкушение бесплатного ужина – единственное, почему я до сих пор не проткнула себя этой вешалкой.

Когда миссис Роуз встает проверить «женщину» на кухне, я вытаскиваю телефон и начинаю стучать по клавиатуре, громко бормоча под нос: «Саше». «Картины-каракули. Зловещие фарфоровые фигурки крестьянских детишек за работой».

Николас подозрительно косится на меня.

– Ты что делаешь?

– Записываю, что нам нужно купить, чтобы ты чувствовал себя как дома. Ты ведь обожаешь это место, никогда не хочешь уезжать, так что хочу воссоздать эту магию. – И я снова утыкаюсь в телефон: – Букеты, подаренные любимыми. Хм-м-м, придется где-то найти каких-нибудь любимых.

Он указывает на предыдущий букет «просто так», уже завядший, недельной давности.

– Такие ты хочешь? – с сарказмом шепчет он. – Уродливый веник за сорок долларов? Или, – он указывает на безвкусную изумрудную брошь в витрине, – может, это? Сделает ли бесполезное украшение тебя счастливой, любимая моя?

Если я услышу от него еще одно «бесполезно», то затолкаю в багажник его самого.

– А ты возьми и укради ее, и мы посмотрим.

Он поджимает губы, а у меня внутри все поет от осознания того, что я вывела его из себя. Миссис Роуз возвращается в пределы слышимости, и я беру в руки вазу, принадлежавшую матери Гарольда.

– Мне нравится эта урна.