Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Они знали и мировую историю и часто о ней говорили. Однажды в ответ на мой вопрос отец Саймона удивленно сказал: «Но это же было в третьем веке!» – таким тоном, каким говорят о самоочевидных вещах. Детство Саймона прошло в мире фактов, в нем не существовало тем, закрытых для обсуждения. За семейным ужином все спорили о текущей политике, рассказывали о своей работе и подсмеивались над слабостями многочисленных родственников. Они подробно говорили об особенностях каждого социального слоя, в том числе их собственного.

Часто упоминались плохие новости. Даже если ничего хорошего сказать было нельзя, они все равно говорили. Пока я проводила время в мамином магазине спортивной одежды, Саймон учился называть своими именами события, происходящие в реальном мире.

Полученные в детстве навыки помогли ему стать проницательным. Он умел распознать, что движет тем или иным человеком, проанализировать хорошее и дурное в его мотивации с такой же легкостью, с какой я могла определить бренд его обуви или сумочки его спутницы.

Находиться рядом с Саймоном означало иметь в своем распоряжении «Розеттский камень», позволяющий перевести на понятный язык скрытые мысли любого собеседника. После очередного ужина в гостях я спрашивала его, что имел в виду тот или иной сидевший с нами за столом человек. Он находил ответы на все мои вопросы: почему сосед вел себя так грубо; почему США до сих пор воюют в Ираке. Я хотела знать его мнение обо всем на свете.

Однажды в отеле мы вместе посмотрелись в зеркало. Из окна падал свет. За спиной у нас стоял на столе натюрморт в виде остатков поданной в номер еды. «Мы выглядим так, словно перенеслись в картину Вермеера», – сказал Саймон. Я потратила 15 лет на поиски человека, способного произнести подобное. Пожалуй, это мог бы быть Барни Фрэнк.

У меня отпала необходимость перебирать множество мужчин. На вопрос: «Ты веришь в этого человека?» – я наконец-то могла ответить: «Да».

Я не сразу поняла, что такого нашел во мне Саймон. Он тоже сыграл свою партию в пинг-понг. И мне повезло. Он узнал, что его предыдущая подруга, которая защищала диссертацию по английской литературе, понятия не имела о том, кто такой Иосиф Сталин. («И кто такой Мао», – добавил он, когда годы спустя я напомнила ему об этом.)

Я была далека от идеала, но имена всех крупных диктаторов ХХ века помнила назубок. Когда меня на волне массовых увольнений выгнали из газеты, я переехала в Париж и стала журналисткой-фрилансером. Вскоре после этого Саймон сделал мне предложение.

Как-то ночью, когда мы лежали в постели, я сделала ему такое признание:

– Я с тобой потому, что ты взрослый.

Я боялась, что он удивится.

Но он ответил:

– Я знаю.

Повернулся на бок и уснул.

Вы знаете, что вам сорок, если:

• Ваша влюбленность в Джесси Эйзенберга кажется неуместной.

• Вы мгновенно узнаете в тоне мужчины-собеседника снисходительность.

• Любой мужчина без брюшка кажется вам костлявым.

• Вы пьете кофе не после, а до ужина в гостях.

• Вы расстались с проблемой «взрослых прыщей».

3

Как стать сорокалетним

Мы с Саймоном поженились, когда нам обоим было за тридцать, поэтому мы торопились продлить свой род. Довольно скоро у нас родилась дочь, а следом – мальчики-близнецы. (Мы – типичная для нашего поколения семья: оба работаем, и у нас больше чем один ребенок.)

В некотором смысле я теперь могу считаться взрослой. Я – замужняя дама, живу в собственном доме и стираю белье на семью из пяти человек. У меня есть свой собственный домашний мудрец, и я олицетворяю власть для своих детей. Я обрела семью. Но я по-прежнему не чувствую себя взрослой – возможно, потому, что до сих пор не нашла свое племя.

У меня были большие трудности с выбором романтических партнеров, но такие же точно я испытываю с выбором друзей. Я с детства привыкла играть вторую скрипку рядом с какой-нибудь красивой эгоисткой. Одна из них явилась ко мне на свадьбу в белом платье.

Некоторые из моих друзей, которые навещают нас в Париже, вызывают у Саймона искреннее удивление. Житель Нью-Йорка в течение нескольких недель сидит у нас в подвале, поднимаясь наверх только затем, чтобы покритиковать мою осанку, обругать мои тексты и похвастаться собственным богатством. На прощание он дарит нам набор деревянных прищепок.