Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Бывший одноклассник предложил нам пожить у нас пару недель после рождения близнецов. Но он ни разу к ним не подошел, зато постоянно жаловался, что в доме стало слишком шумно. Еще один мой приятель, с которым я познакомилась во время путешествия, приезжает к нам на уик-энд со своей новой подружкой. Он немедленно захватывает нашу стиральную машину, развешивает их мокрую одежду по всему дому, а потом заявляет, что они уедут на несколько дней и вернутся, когда все высохнет. (Я заметила, что все мои друзья слегка повернуты на одежде.)

Саймон этого не понимает. Я опрятная, дружелюбная и вполне любезная. Почему я должна приглашать к нам всех этих людей? Почему из всех, с кем я могла бы подружиться, я выбрала именно их? Неужели дружба обречена причинять сплошные неудобства? В отличие от меня у Саймона полно давних преданных и умных друзей. Они составили большинство на нашей свадьбе. И ни одна из женщин не пришла в белом.

Меня тянет к сильным личностям, которые требуют к себе повышенного внимания. Плюс нарциссов в том, что они никогда не сомневаются в себе. Они – фальшивые взрослые; в них мало мудрости, но очень много самоуверенности. Инстинктивно они быстро определяют состав моего личного «коктейля», в который входят восторженность, уязвимость и терпимость к плохому поведению.

Когда я говорю Саймону, что его друзья не так ужасны и не так непредсказуемы, как мои, он отвечает, что важно окружать себя людьми добрыми, веселыми, умными и заслуживающими доверия. Он призывает меня присматриваться к людям, с которыми я намерена подружиться, и плюнуть на тех, у кого нет вышеперечисленных свойств. («Хорошенько подумай, прежде чем признаться кому-нибудь в своих дружеских чувствах», – учил две тысячи лет назад древнеримский философ Сенека.)

Но я не анализирую других людей – я думаю о себе. Другие представляются мне трехмерными и материальными, наделенными такими качествами, как ум и проницательность. Меня беспокоит, что под верхним слоем добродушия у меня вообще нет никаких присущих только мне свойств. Я удивляюсь, если программа по распознаванию лиц может идентифицировать мои фотографии.

Возможно, по этой причине я не верю в долговременную дружбу. Словно я на сцене играю роль приветливой женщины перед своим новым другом – моей аудиторией и критиком в одном лице. Это означает, что меня в любой момент ждет провал. Что, если моя следующая реплика в диалоге не будет услышана? Достаточно ли я выдала остроумных замечаний, чтобы иметь право расслабиться и какое-то время побыть скучной? Я могу нравиться другому человеку сейчас, но что, если он изменит свое мнение?

С новыми друзьями я веду себя очень мило – и они в самом деле мне нравятся. Но необходимость постоянно играть одну и ту же роль меня выматывает. Чтобы скрыть свою врожденную уязвимость, я напускаю туману. Скоро я перестану сообщать о себе даже самые банальные вещи: над какой статьей сейчас работаю или когда собираюсь в отпуск.

Единственные из друзей, кого это не беспокоит, это те, кто целиком сосредоточен на себе. Их не волнует, что я ничего о себе не рассказываю, – может быть, они этого даже не замечают. На одном сайте я прочитала, что один из признаков нарциссизма – это ощущение, что твоя жизнь – не более чем обертка на пустоте, из которой ты состоишь, – и испугалась, что это мой случай.

– Ты погружена в себя, – успокаивает меня Саймон, – но ты не нарцисс.

По мере приближения к сорокалетнему возрасту я замечала, что у многих из моих зацикленных на себе друзей эти черты проявлялись все ярче. То, что казалось симпатичным в двадцать лет и слегка беспокоило в тридцать, теперь представляется опасным. Молодежные закидоны, костенея, превращаются во взрослые патологии.

К тому же мои обстоятельства изменились. Встречаться с такими людьми – это одно, но впускать их в свой дом и давать им общаться с моими детьми – совсем другое. Мне даже не требуется разрывать отношения с большинством моих «друзей». Как только я перестаю выслушивать их бесконечные монологи о себе любимых или не пускаю их пожить у нас в подвале, они перестают мне звонить.

Как только я избавилась от нарциссов в своем окружении, друзей осталось совсем немного. Меня это полностью устраивает. Если какой-то человек мне нравится, это сигнал тревоги: с ним что-то не так.

Всех своих так называемых друзей я поменяла на других людей, которые для меня чуть больше, чем просто знакомые, но чуть меньше, чем настоящие друзья. Большинство из них экспаты, такие же, как я, и они радуются, что есть кто-то, кто говорит по-английски и способен оплатить свою часть счета за ужин. Теперь я удовлетворяю свою потребность в общении, не рискуя стать чьей-то добычей.

Но чем ближе к сорока, тем более жалким это все начинает казаться. Быть взрослым – не значит иметь приятные отношения с приятными людьми, которые тебя практически не знают. Мои дети становятся старше и начинают замечать все больше. Как научить их здоровым отношениям, если у меня самой их кот наплакал?