Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

Книга понравилась не всем, но она стала частью культурной жизни читающей публики. «Нью-Йоркер» меня пародировал, а «Форбс» откровенно надо мной насмехался (особенно в статье, озаглавленной «Нет, спасибо! Уж лучше я воспитаю миллиардера»). В новостной программе в Орегоне показали репортаж о матери, которая применила французские методы воспитания к своим капризным детям и начала готовить им блюда, достойные гурманов. В интернете я наткнулась на тайваньский мультфильм, в котором женщина азиатской наружности и в берете пила красное вино и учила своего ребенка писать «Мону Лизу». По скайпу со мной связалась дама из Монголии; она сказала, что хочет перевести мою книгу на монгольский язык. Мне писали родители из разных стран мира и спрашивали у меня советов. Практически никто не вспоминал статью о сексе втроем.

Это был крохотный всплеск скромной славы. Чуть ли не за один день я перестала быть безвестной журналисткой в поисках работы. Теперь я считаюсь экспертом.

Но так ли это на самом деле? Одно дело – появиться на телевидении и за несколько минут рассказать о своей книге людям, которые в большинстве своем ничего не знают о Франции, и совсем другое – принять приглашение выступить на факультете французского языка крупного американского университета. Меня охватила паника. Смогу ли я в течение часа защищать свою точку зрения перед настоящими экспертами? В ходе работы над книгой я собрала много информации, но теперь мне предстояло разговаривать с преподавателями и аспирантами, которые серьезно изучали Францию, а многие и сами были французы. Я – антрополог-любитель, в отличие от них, профессионалов. У меня закралось подозрение, что они пригласили меня специально, чтобы унизить.

Перед началом встречи я выпила несколько чашек эспрессо и нервно съела упаковку конфет M&M’s. Я надеялась, что кофеин поможет мне компенсировать нехватку научных познаний. В просторной аудитории собралось огромное множество народу. Некоторым не хватило места, и они слушали меня стоя. Повсюду записывающие устройства. Я села перед залом, и один профессор меня представил.

В течение следующего часа я отвечала на вопросы и излагала основные идеи своей книги. Тональность вопросов была дружелюбной, заинтересованной и даже уважительной. Никто не оспаривал мои компетенции; никто не жаждал меня уесть. Наконец раздались аплодисменты, и тот же профессор пригласил всех подняться этажом выше и выпить по бокалу вина. Он явно был доволен. По его мнению, все прошло хорошо. Ко мне подходили студенты, и на их лицах я видела то же смущенное выражение, какое заметила на лицах своих читательниц в книжном магазине.

Я была потрясена. Неужели уровень экспертного знания ниже, чем я думала? Или мои слушатели видели во мне «взрослого», то есть человека, который понимает, что вокруг происходит? Или у меня синдром самозванца, а на самом деле я знаю больше, чем мне казалось?

Очутившись в шкуре эксперта, я поняла, что многие из тех, кого я считала экспертами и, как следствие, взрослыми, тоже сомневаются в себе. Особенно это справедливо для научной сферы, в которой тебя оценивают исключительно по масштабу твоего интеллекта. Друзья познакомили меня с профессором по имени Эми, которая получила блестящее образование, преподает в крупном американском университете и регулярно публикуется в академических изданиях.

– Я фальшивый интеллектуал, – сказала мне Эми за бокалом вина. – У меня есть поверхностные знания о некоторых вещах. Я вижу только крохотный кусочек общей картины, словно у меня туннельное зрение.

Она чувствовала себя так, словно ее окружали люди, обладавшие более глубокими знаниями и лучше владевшие своей темой.

– Если ученый – это тот, кто меняет взгляды людей на мироустройство, то о себе я этого сказать не могу, – заключила она.

Эми ждала постоянного контракта, но боялась, что так его и не получит:

– Я думаю, они будут правы, если мне откажут. Не так уж я для них хороша.

Разумеется, не все ученые разделяют подобные мысли. Я встретилась с еще одним профессором (его звали Кит), который точно помнил, когда он осознал себя экспертом в своей области – философии. Во время учебы в аспирантуре он считал своих преподавателей способными на нечто вроде интеллектуальной алхимии. Они умели извлекать зерна истины как из истории философии, так и из проблематики современного мира. Читая лекции, они умело сплетали одно с другим.

– Пока ты студент, – сказал он мне, – ты не рассматриваешь себя как раннюю незрелую версию своих профессоров. Тебе и в голову не приходит, что когда-нибудь ты станешь таким же, как они.

После трех лет аспирантуры Кит начал преподавать бакалаврам. Однажды студент задал ему довольно трудный вопрос, имеющий весьма отдаленное отношение к теме лекции. Кит ответил на него без особых усилий, и его ответ был обоснованным, глубоким и опирающимся на научные авторитеты. Точно так же он справился и со следующим вопросом. Он творил ту же алхимию, что и его наставники.

– Помню, что после лекции я шел к себе в кабинет и думал: «О! Я только что показал себя экспертом».