Взрослых не бывает и другие вещи, которые я смогла понять только после сорока

После всех этих процедур я ехала домой и готовила ужин. До начала всей этой истории мы с мужем всегда вели себя как ответственные родители. Теперь, когда к нам в спальню в семь утра врывались трое детей, мы смотрели на них с усталостью и ужасом, понимая, что жить мне, возможно, осталось совсем недолго.

Раньше я выкладывала Саймону все свои мысли, так что в конце концов он стал проявлять раздражение: сколько можно обсуждать наши отношения? Но теперь меня хватало только на то, чтобы сообщить ему время и дату очередного посещения врача. Мы впервые оказались в мире, непроницаемом для слов.

Но вот нас вызвали в больницу, чтобы сообщить диагноз. Мы сидели напротив большого стола, за которым два врача, в том числе Доминик де Вильпен, изучали лежащие на нем бумаги. Наконец они заговорили. Подробно описали мои симптомы, но не сказали, что со мной.

Я не сдержалась:

– У меня рак?

(Это слово звучит почти одинаково и по-английски, и по-французски: разница только в ударении.) Оба врача вздохнули с видимым облегчением. Один из них кивнул: да, это рак крови, точнее говоря – неходжкинская лимфома.

У меня возникло чувство, что я куда-то проваливаюсь. Похоже, именно это имеют в виду люди, когда говорят, что у них земля уходит из-под ног.

Хотя все последние недели я жила в состоянии ужаса, сейчас мне пришлось осознать новый факт: мне больно не потому, что я неправильно сижу за столом; мне больно потому, что у меня рак. Врач сказал, что я должна немедленно пройти курс химиотерапии и иммунотерапии.

Мы с Саймоном никогда не обсуждали худший из возможных вариантов. Но, когда мы вышли из больницы, я спросила его, что он будет делать, если я умру. Должен же у него быть какой-то план. Он чуть помолчал, а потом сказал: «Мы переедем в Лондон, поближе к моей сестре».

В издательстве никто не знал, что я заболела, а рукопись редактировала в приемных поликлиник и больниц. Я опасалась, что, узнав о моей болезни, они испугаются и не захотят продвигать мою книгу. Пока что, думала я, болезнь никак не сказалась на моей работе.

Мне нужно предоставить издательству фотографию для обложки. Значит, надо успеть сфотографироваться до того, как у меня начнут выпадать волосы. За день до первого сеанса химиотерапии я встретилась с фотографом в кафе неподалеку от своего дома. На его снимке я тянусь за чашкой эспрессо и уверенно смотрю в камеру.

Я журналистка и привыкла обращать внимание на детали. Но с этой болезнью все стало не так. Я вообще перестала понимать, что творится с моим телом. Я не помнила, каких кровяных телец у меня перебор, а каких нехватка. Стоило мне ощутить себя взрослой, болезнь вновь вернула меня в детское состояние. Приходилось отдаться в руки врачей и верить, что они меня вылечат.

В то же время меня охватило совершенно взрослое спокойствие. Оно хорошо видно на фотографии с обложки книги. Я еще никогда не попадала в ситуацию с такими далеко идущими последствиями. К сожалению, плохое случилось не на другом конце патио – оно поселилось внутри меня. Внезапно мне стало ясно: если бы речь шла только обо мне, я бы смирилась с тем, что умираю. Но я не одна. И поэтому я должна выжить. Я должна вырастить своих детей. Я не могу бросить Саймона одного.

Когда я узнала, что ближайшая в нашему дому государственная больница специализируется на лечении рака крови, я отказалась от пафосной частной клиники на другом конце города и обратилась в нее. Никаких больше говорящих по-английски секретарш, никакой парковки для пациентов. Больница была построена в XVII веке при Генрихе IV для заболевших чумой. Это оказалось заведение без лишних прибамбасов, но чистое и функциональное. Мой врач – строгая привлекательная блондинка – терпеливо слушала, как я пытаюсь выговорить lymphome non hodgkinien.

На первую лечебную процедуру (по-французски это называется cure, то есть лечение, что внушает успокоение) я приехала в махровом худи, драных джинсах и черных кроссовках. Это не был случайный выбор: я оделась как хипстер, а хипстеры не умирают. Секретарша направила меня в приемное отделение, которое здесь называется hôpital de jour (дословно «дежурная больница»), что навело меня на мысли о супе. Чтобы отвлечься от действий сестры, вводившей мне в руку иглу, я смотрела на своем ноутбуке американские ситкомы.

Один эффект химиотерапии проявился сразу – я начала терять вес. Впервые во взрослой жизни я могла умять на ужин огромную тарелку пасты в сливочном соусе, а проснуться, похудев на фунт.

Ко второй процедуре меня захлестнула паника: в основании спины у меня появилось твердое уплотнение. Дежурный онколог осмотрела меня и засмеялась:

– Это ваша кость. Раньше вы были слишком толстой и ее не замечали.