Забава Путятична и змей Горыныч

на Сивку родную взбирается

и к медведям скачет,

меч булатен пляшет

в руках аршинных.

/Ну что, былинный,

последний бой впереди.

А как победишь, так гляди

где ворог, где враг притаился.

«Лишь бы воин не обленился,» —

на ветке прокаркает ворон./

Ай, на змея летит наш воин

и с размаху все головы рубит.

/A кто зло всё на свете погубит,

тот и хитру природу обманет —

сам злыднем станет.

Ай нет, пошутила./

Добрыня уселся красивый

на пень замшелый -

устал, наверно.

А мишки спасителя хвалят,

сок из морошки давят,

угощают им казака

да поют: «Оп ля-ля!»

Сивка аж слушать устала,

к поляночке сочной припала,

и фыркнула: «Ух надоели,

шли б они за ёлки, ели!»

Денька три отдохнули и в путь —

скалу надо скорее свернуть,

там Забава Путятична плачет,

обручально колечко прячет:

мужа милого вспоминает,

дитятко ждёт. (От кого? Да чёрт его знает!)

Ну вот и гора Сорочинска,

слышно как стонет дивчинка.

Мишки косолапые,

отодвинув лапами

ту скалу увесисту,

дух чуть не повесили

на ближайши ёлки, ели.

Но вернули дух – успели,

да сказали строго:

«Поживём ещё немного!» —

и пошли в Саратов плясом.

– Тьфу на этих свистоплясов! —

матюкнулся вслед Добрыня

и полез в пещеру. Вынул

он оттуда Забаву,

посадил на коня и вдарил

с ней до самого Кремля.

Оп ля-ля!

Что же было дальше?

Николай рыдал, как мальчик.

А царский трон трещал по швам —

мир наследника ждал:

– Кого родит царица?

Гадали даже птицы:

«Змея, лебедя, дитя?»

(Эту правду знаю я,

но не скажу, однако.)

А во дворце шумела драка

на пиру весёлом.

В глазах ведь каждый – ворог

у богатыря

с опохмелия!

Эпилог

Ай люли, ай люли,

зачем, медведи, вы пошли

туда, куда вас тянет?

Всё равно мужик обманет —

напоит и повяжет,

играть да петь обяжет:

«Ой люли, ой люли,

кому б мы бошку не снесли,

а за морем всё худо —

ходят там верблюды

с огроменным горбом.

Вот с таким и мы помрём!»

–

И ещё несколько маленьких былин про богатырей

–

Богатырь незнамо куда деться, я писатель и ненужность какая-то

Направо – лес, налево – дол,

рядом серый волк прошёл.

Промахнулась стрела —

угодила в зад оленя,

а рога на тебя – мигренью.

Плюнул, устал, до хаты поплёлся.

Лес стоит – не шелохнётся:

берёза шуршит и осина,

леший куда-то сгинул.

А дома ждёт домовой —

кашу варит, и как постовой,

в окно выставился и смотрит.

«Не хочу идти домой,

пусть нечисть сдохнет!» —

развернулся богатырь и в горы!

А под горами ссоры

птиц и зверья лесного.

«Мне б чего нибудь неземного. —

вдаль глядя, подумал

и как полоумный,

поскакал на кобыле до неба. —

Вот, там я ещё не был.»

Доскакал до Луны. Там сухо,

и большущая серая скука,

машут Печали вдали:

– Бога-бога-богатыри…

Осерчал богатырешко крепко:

«Ну посадят меня, чи репку,

в эту пыль неземную

печали эти, не забалуешь!»

Натянул поводья и к Земле.

Долетел и уселся на мне.

    * * *

Теперь я сижу и пишу:

богатырь к богатырю —

очередная пьеса.

Это кому-нибудь интересно?

Нет! Брошу я род людской, кину

и далече куда-нибудь двину

на святую звезду Андромеду —

там стихами поеду,

поплыву по умам, по душам.

И там мне ответят: – Скучно,

скучно, Зубкова, молчи,

тихонечко сказки пиши

про русалок и воинов диких,

а если про власть напишешь,

не видать тебе белого свету —

посадят, как репку эту!

       * * *

Пойдём, богатырь, нас нет тут,

мы стёрты, забыты. Задеты

тобой и мною их чувства

о князьях, королях и капусте.

Богатырь и будущее неведомое

Приключилась, значит, с богатырём оказия:

поехал он в лес – нечисть всякую пострелять,

да и заблудился.

Плутать то хорошо, но домой охота

к блинам, пирогам. Ну сами понимаете,

а дальше стихами пойдём:

Заблудился богатырь – не вылезти!

Плутал день, плутал два – не выползти.

Вдруг в огромную яму провалился.

А как на ножки встал, так открестился

от него мир прошлый да пропащий.

Будущее стеной встало: «Здравствуй,

проходи, посмотри на наше лихо,

только это, веди себя тихо.»

Отряхнулся богатырь и в путь пустился,

на машины, на дома глядел – дивился

как одеты странно горожане:

каждого глазами провожает.

«Почему же на меня никто не смотрит,

по другому я одет – походно?» —

удивляется детина богатырска.

И от вони уж не дышит носопырка!

И не знал богатырь, не ведал,

что он «дурак-театрал пообедал

и с кафе идёт в свою театру,» —

так прохожие думали. Обратно

захотелось в прошлое вояке —

страшно ему стало, чуть не плакал.

Машины, дома, вертолёты.

«Ни изб, ни коней, ни пехоты!»

Лишь одна бабуля рот раскрыла:

– Чи Иван? А я тебя забыла!

Плюнул богатырь и провалился,

белый свет в глазищах обострился —

засосало воеводушку куда-то.

Родные его рыскали по хатам,

не найдя, вздохнули облегчённо:

«Кончился век богатырский, почёстным

пирам даёшь начало!»

Только жалобно Настасья кричала.

Да кто ж её, Настасью, будет слушать?

Народ брагу пил, мёд кушал.

Смотрят богатыри в небо

Вдаль глядящими глазами,

внутрь сидящими сердцами,

смотрят богатыри в небо.

Что там: враг или стебель

колыхнулся от ветра?

А вокруг бед то:

беда налево, беда направо,

беда позади, из-под ног и прямо.

От потравы подохли кони

(вражина шпионит).

«Сила, сила, сила,

сила така – не всесильна.

Был бы я выше ростом,

как башня матросска,

я б над врагами склонился

и как мух прихлопнул – не поленился!

Вот тогда бы я был, как Батый!»

(слух такой о Батые ходил)

*

Хорошо что ты не Батый, сынок,

хорошо что ты богатырь и смог

за родную мать постоять!