Зачем России Европа? - Избранные статьи

* * *Диву даешься, когда видишь, что чаадаевский европейский выбор вспомнили – и с огромным, радующим сердце энтузиазмом вспомнили – 200 лет спустя, но почему-то не в Москве, где слыхом не слыхала о нем не только власть, но и оппозиция, а в Киеве. И неожиданно оказалось, что способен он (и как еще способен!) вдохновить и мобилизовать не только политиков, но и страну! А ведь именно в нем, в этом европейском выборе, и содержится, если верить величайшим российским умам всех времен Чаадаеву, Пушкину, Соловьеву, ответ на поставленный здесь вопрос: что мешает России выучить роковой урок европейской истории? Тем более это выглядит странно, что сформулирован-то был этот ответ в свое время не в Киеве, а именно в Москве. И именно для России.

Может быть, поэтому мне как историку так недоставало во всем этом море лозунгов декабрьского 2013 года одного – и впрямь европейского. Он, этот гипотетический, но хорошо известный лозунг, пусть чуть переиначенный, обращен был бы к Москве – но не с презрением, а с сочувствием. В общем, думаю, догадался уже читатель, о чем речь. Конечно, о том самом лозунге, что в августе 1968-го развернула на Красной площади отважная семерка: «За вашу и нашу свободу!»

Опубликовано здесь.

Source URL: http://www.snob.ru/profile/11778/blog/69171

* * *

«Просвещенный национализм» Льва Гумилева – Александр Янов – Блог – Сноб

Почему Гумилев?

Лев Николаевич Гумилев – уважаемое в России имя. Уважают его притом и «западники», которых он, скажем мягко, недолюбливал, и «патриоты». Вот что писал о нем с восхищением в «Литературной газете» «западник» Гелий Прохоров: «Бог дал ему возможность самому изложить свою теорию. И она стала пьянить, побуждая думать теперь уже всю страну». Андрей Писарев из «патриотического» «Нашего современника» был в беседе с мэтром не менее почтителен: «Сегодня вы представляете единственную серьезную историческую школу в России».

Возможно ли, что роль, которую предстоит сыграть Гумилеву в общественном сознании России после смерти, еще значительнее той, которую играл он при жизни? Так думает, например, Сергей Глазьев, советник президента РФ и неофициальный глава Изборского клуба «собирателей» Российской империи, провозглашая уже в 2013 году Гумилева одним из «крупнейших русских мыслителей» и основоположником того, что именует он «интеграцией» евразийского пространства.

Как бы то ни было, герой нашего рассказа, сын знаменитого поэта Серебряного века Николая Гумилева, расстрелянного большевиками во время гражданской войны, и великой Анны Ахматовой, человек, проведший долгие годы в сталинских лагерях и сумевший после освобождения защитить две докторские диссертации – по истории и по географии, опубликовавший девять книг, в которых оспорил Макса Вебера и Арнольда Тойнби, предложив собственное объяснение загадок всемирной истории, без сомнения, был при жизни одним из самых талантливых и эрудированных представителей молчаливого большинства советской интеллигенции.

Как в двух словах сказать о том слое, из которого вышел Гумилев? Эти люди с режимом не воевали. Но и лояльны они были ему только внешне. «Ни мира, ни войны» – этот девиз Троцкого времен Брестских переговоров 1918 года стал для них принципиальной жизненной позицией. По крайней мере, она позволяла им сохранить человеческое достоинство в условиях посттоталитарного режима. Или так им казалось.

Заплатить за это, однако, пришлось им дорого. Погребенные под глыбами вездесущей цензуры, они были отрезаны от мировой культуры и вынуждены создать свой собственный, изолированный и монологичный мир, где идеи рождались, старились и умирали, так и не успев реализоваться, где гипотезы провозглашались, но навсегда оставались непроверенными. Всю жизнь оберегали они в себе колеблющийся огонек «тайной свободы», но до такой степени привыкли к эзоповскому языку, что он постепенно стал для них родным. В результате вышли они на свет постсоветского общества со страшными, незаживающими шрамами. Лев Гумилев разделил с ними все парадоксы этого «катакомбного» существования – и мышления.

Патриотическая наука

Всю жизнь старался он держаться так далеко от политики, как мог. Он не искал ссор с цензурой и при всяком удобном случае клялся «диалектическим материализмом». Более того, у нас нет ни малейших оснований сомневаться, что свою монументальную гипотезу, претендующую на окончательное объяснение истории человечества, он искренне полагал марксистской. Ему случалось даже упрекать оппонентов в отступлениях от «исторического материализма». Маркс, говорил он, предвидел в своих ранних работах возникновение принципиально новой науки о мире, синтезирующей все старые учения о природе и человеке. В 1980-е Гумилев был уверен, что человечество – в его лице – на пороге создания этой новой марксистской науки. В 1992-м он умер в убеждении, что создал такую науку.