Зачем России Европа? - Избранные статьи

Яснее, я думаю, нельзя было в 1829 году сказать, что под национализмом, во всяком случае в России, понимал Чаадаев именно пропаганду ее обособления от Европы, ее одиночества в «мировом потоке». Вот вам и определение. Высмеивал он тогдашних националистов беспощадно: «мнимо национальная реакция дошла у них до степени настоящей мономании... Довольно быть русским, одно это звание вмещало в себя все возможные блага, включая и спасение души». Пушкин согласился с этим определением своего старшего товарища безоговорочно: «Горе стране, – подтвердил он, – находящейся вне европейской системы».

Честно сказать, когда я впервые все это прочел, у меня перехватило дыхание. Как могли, думал я, руководители России – до революции и после нее, и особенно в наши дни, когда ничто уже не мешает – ни «сакральное» самодержавие, ни марксистская догматика, – не уразуметь того, что было азбучно ясно Чаадаеву и Пушкину почти 200 лет назад? А именно что, оставляя свой народ «в одиночестве», «вне европейской системы», они, руководители страны, сознательно обрекают ее на горе?

Я понимаю, что с точки зрения русского националиста Чаадаев и Пушкин писали Бог весть когда и потому представить себе не могли, что Европа со своей вседозволенностью превратится через 200 лет в образец того, как не надо жить; что украинцы просто дезертиры и предатели общего дела противостояния Европе; что вообще все это нонсенс. Проблема лишь в том, что с точки зрения историка дело обстоит прямо противоположным образом. Объясню почему.

Что предложил России Чаадаев?

В двух словах – постоянно действующий, извините за академический жаргон, критерий политической модернизации. В отличие от всех других форм модернизации (экономической, культурной, церковной) политическая модернизация, если отвлечься на минуту от всех ее институциональных сложностей вроде разделения властей или независимости суда, означает нечто элементарное, понятное каждому, включая русских националистов: гарантии от произвола власти. И время ровно ничего изменить в этом критерии не может. Он и через 1200 лет будет столь же актуальным, как во времена Чаадаева и Пушкина.

В их время, во второй четверти XIX века, Европа была единственной частью политической вселенной, сумевшей этот произвол минимизировать. Нужен был, однако, без преувеличения гениальный прогностический дар, чтобы предугадать, что, несмотря на неизбежные откаты и регресс наподобие Священного союза, несмотря даже на братоубийственные гражданские войны на манер наполеоновских, одна лишь Европа (и конечно, ее ответвления, будь то в Америке или в Австралии) способна самостоятельно, т. е. без чьей-либо помощи, довести свою политическую модернизацию до ума. Другими словами, полностью избавиться от произвола власти. Попросту говоря, Чаадаев предвидел, что Европа надежная лошадка, и она оправдала его прогноз – действительно живет, в отличие от некоторых, без произвола власти. И этого никто у нее не отнимет.

Тем более трудно было предугадать в его время, что два важнейших европейских сообщества – германское (начиная с тевтонофилов начала XIX века) и российское (начиная со славянофилов и Николая I) – обнаружили отчетливую тенденцию противопоставлять себя остальной Европе как декадентскому Западу. Это с несомненностью обличало их, если можно так выразиться, политическую недостаточность или, если хотите, неспособность к самостоятельной политической модернизации.

У немцев не было своего Чаадаева. И германских мыслителей, сколько я знаю, выпадения их страны из «европейской системы» особенно не беспокоили. Ничего хорошего, однако, Германии их беззаботность не обещала. Не ее ли имел в виду крупнейший из современных британских историков А. П. Тейлор, когда писал в 1945 году: «То, что германская история закончилась Гитлером, такая же случайность, как то, что река впадает в море»? И правда ведь, понадобились эпохальные поражения в двух мировых войнах, умопомрачительная разруха, голод, раздел страны между чужеземцами, чтобы Германия выучила урок: никогда не избавиться ей от произвола власти, покуда не покончит она с обособлением от Европы и национализмом. Но урок она выучила, с национализмом покончила и с Европой воссоединилась.

У России, однако, Чаадаев был. И разве меньшую цену заплатила она за обособление от Европы? Говорю я не только о терроре, о гражданской войне или о миллионах жизней, поглощенных ГУЛАГом, но и о том, что по сей день обречена она мириться с произволом власти, о котором Германия давно забыла, и с унизительной второсортностью своего быта мириться, и с постоянной неуверенностью в завтрашнем дне, зависящем не от нее, но от мировых цен на ее сырье. И все-таки чаадаевского урока Россия не выучила. Почему не выучила, об этом в очерках. Сейчас главное.

Что мешает России выучить урок?